Разное

Алхимия изучение: Алхимия — это… Что такое Алхимия?

Алхимия — это… Что такое Алхимия?

Алхимия (лат. alchimia, alchymia, от араб. خيمياء‎‎ al-kîmîa, предположительно от египетского «kēme» — чёрный, откуда также греческое название Египта, чернозёма и свинца — «черная земля»; другие возможные варианты: др.-греч. χυμος — «сок», «эссенция», «влага», «вкус», др.-греч. χυμα — «сплав (металлов)», «литье», «поток», др.-греч. χυμευσις — «смешивание», др.-греч. Χιμαιρα — «Химера») — общее название существующих в различных культурах систем трансформации[источник не указан 665 дней] как физических предметов (в первую очередь металлов) или человеческого организма, так и духовного.

История алхимии

Александрийская алхимия

Алхимия складывается в эпоху поздней античности (II—VI века н. э.) в александрийской культурной традиции и представляет собой форму ритуального герметического искусства. В большой степени алхимия базируется на учении о 4 первоэлементах Аристотеля.

Алхимические символы элементов. 1 — олово; 2 — свинец; 3 — золото; 4 — сера; 5 — ртуть; 6 — серебро; 7 — железо

Основными объектами изучения александрийской химии (термин «алхимия» появится позже у арабов) являлись металлы. В александрийский период сформировалась традиционная металлопланетная символика алхимии, в которой каждому из семи известных тогда металлов сопоставлялась соответствующее небесное светило:

Небесным покровителем химии в Александрии стал египетский бог Тот или его греческий аналог Гермес.

Центром алхимии того периода считался храм Сераписа, при котором ок. 235 г. был открыт филиал Александрийской библиотеки. Среди значительных представителей греко-египетской алхимии, имя которых дошло до наших дней, можно отметить Болоса Демокритоса, Зосима Панополита, Олимпиодора. Написанная Болосом книга «Физика и мистика» (ок. 200 до н. э.) состоит из четырёх частей, посвящённых золоту, серебру, драгоценным камням и пурпуру. Болос впервые высказал идею трансмутации металлов — превращения одного металла в другой (прежде всего неблагородных металлов в золото), ставшую основной задачей всего алхимического периода. Зосим в своей энциклопедии (III в.) определил khemeia как искусство делания золота и серебра, описал «тетрасомату» — стадии процесса приготовления искусственного золота; особо он указывал на запрет разглашения тайн этого искусства.

В конце III в. в 296 г. египтяне под предводительством Домиция Домициана подняли восстание против римского императора Диоклетиана. Прибывший в Египет правитель Римской империи подавил восстание и издал эдикт, которым повелевалось собрать все старинные книги, учившие тому, как делать золото и серебро, и сжечь их. Это объясняли желанием Диоклетиана уничтожить источник богатства, а вместе с тем и высокомерия египтян. Однако от александрийского периода осталось также и множество герметических текстов, представлявших собой попытку философско-мистического объяснения превращений веществ, среди которых знаменитая «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста.

Алхимия на Арабском Востоке

После падения Римской империи центр алхимических исследований перемещается на Арабский Восток, и арабские учёные становятся главными исследователями и хранителями античных трудов.

В конце VIII века персидский алхимик Джабир ибн Хайян развил теорию Аристотеля о первоначальных свойствах веществ (тепле, холоде, сухости, влажности), добавив ещё два: свойство горючести и «металличности». Он предположил, что внутреннюю сущность каждого металла всегда раскрывают два из шести свойств. Например, свинец — холодный и сухой, золото — теплое и влажное. Горючесть он ассоциировал с серой, а «металличность» с ртутью, «идеальным металлом».

Согласно учению Джабира, сухие испарения, конденсируясь в земле, дают серу, мокрые — ртуть. Сера и ртуть, соединясь затем в различных отношениях, и образуют семь металлов: железо, олово, свинец, медь, ртуть, серебро и золото. Золото как совершенный металл образуется, только если вполне чистые сера и ртуть взяты в наиболее благоприятных соотношениях. Таким образом, он заложил основы ртутно-серной теории

[1][2]. Эти принципы объясняли все характерные физические свойства металлов (ковкость, горючесть и пр.) и обосновывали возможность трансмутации.

Джабир ибн Хайян также ввел представление о философском камне, как о некой субстанции, которая может изменить соотношение ртути и серы в любом металле и превратить его в золото и одновременно исцелять все болезни и давать бессмертие, а также о гомункуле.[3][4], развил учение о нумерологии, связав арабские буквы с названиями веществ.

Другой арабский учёный Ар-Рази в конце IX века усовершенствовал теорию о первоначальных элементах, добавив ещё одно свойство металлов, «принцип твёрдости», которую он ассоциировал с солью.

Арабские алхимики внесли существенный вклад в развитие естественно-научных исследований, например, создав дистилляционный аппарат.

Центром арабской алхимии стал Багдад, а затем Академия в Кордове[5]

Проникновение алхимии в Европу

После захвата Омейядами Пиренейского полуострова в VIII в. европейская наука получила возможность обогатиться научными достижениями Арабского Востока. Кроме того, обстоятельством, способствующим проникновению древнегреческих алхимических представлений в Европу стало изучение античных трудов, например доминиканцами Альбертом Великим (трактаты «Пять книг о металлах и минералах», «Малый алхимический свод») и его учеником Фомой Аквинским.

Убежденный в совместимости греческой и арабской науки с христианской доктриной, Альберт Великий способствовал введению философии Аристотеля в схоластические курсы преподавания в Сорбонне (в 1250 г.).

Первым европейским алхимиком стал францисканец Роджер Бэкон (1214—1294) (трактаты «Зеркало алхимии», «О тайнах природы и искусства и о ничтожестве магии»), также положивший начало экспериментальной химии в Европе.[6] Он изучал свойства селитры и многих других веществ, нашёл способ изготовления чёрного пороха. Среди других европейских алхимиков следует упомянуть Арнольда из Виллановы (1235—1313), Раймунда Луллия (1235—1313), Василия Валентина (немецкого монаха 15-16 вв.). Уже в первой половине XIV в. папа римский Иоанн XXII запретил алхимию в Италии, тем самым положив начало «охоте на ведьм», направленной против алхимиков.

[7]

Алхимия в эпоху Возрождения

«Алхимик Сендзивой» («Alchemist Sędziwój») Яна Матейка

В XIV—XVI вв. алхимия все теснее связывала свои цели с задачами практической металлургии, горного дела, медицины.

Наиболее значительный вклад в этот период совершил Парацельс. Он отказался от некоторых оккультных черт алхимии и сосредоточился на проведении физических и химических экспериментов, а также изучении свойств человеческого тела. Парацельс впервые начал использовать химические вещества и минералы в медицине.

[8]

В то же время возможность получения золота способствовала росту числа шарлатанов и мошенников, стремившихся завладеть бесценными сокровищами. Кроме того многие алхимики (настоящие или мнимые) стали пользоваться поддержкой властей. Так, многие короли (Генрих VI, Карл VII) содержали придворных алхимиков, ожидая от них рецепта получения золота.

Император Рудольф II был покровителем странствующих алхимиков, и его резиденция представляла центр алхимической науки того времени. Императора называли германским Гермесом Трисмегистом. Курфюрст Август Саксонский и его супруга Анна Датская лично проводили опыты: первый — в своем дрезденском «Золотом дворце», а его супруга — в роскошно устроенной лаборатории на своей даче «Фазаний сад». Дрезден долго оставался столицей государей, покровительствующих алхимии, особенно в то время, когда соперничество за польскую корону требовало значительных денежных расходов. При саксонском дворе алхимик Иоганн Бёттгер, не сумевший сделать золото, первым в Европе изготовил фарфоровые изделия.

Упадок алхимии начинается с XVI в., несмотря на то, что и в XVII и в XVIII в. некоторые учёные оставались приверженцами алхимических идей.

Философия алхимии

Целью алхимиков во всех культурах является осуществление качественных изменений внутри одушевлённого или неодушевлённого предмета, его «перерождение» и переход «на новый уровень».

Алхимию, занимающуюся получением золота, составлением препаратов и снадобий, «пилюль бессмертия», изучением глубинной (оккультной) сущности веществ и химических реакций называют внешней алхимией.

Трансмутацией духа, достижением абсолютного здоровья или даже бессмертия при помощи определенных упражнений — внутренней алхимией.

В рамках внутренней алхимии человек или его отдельные материальные и нематериальные компоненты (сознание, тело, дух, душа, отдельные энергии и т.п.) рассматриваются как субстанции, обладающие определёнными химическими и физическими свойствами, с которыми можно производить операции, описываемые на языке химических превращений. Параллельно основной — химической — метафоре часто развиваются другие символические ряды; особенно богата в этом отношении европейская алхимия. Так например, философский камень именовался как «красный лев», «великий эликсир», «философское яйцо», «красная тинктура», «панацея», «жизненный эликсир» и пр.

[9]

Все без исключения алхимические учения отличаются таинственностью и секретностью, что часто давало повод к их превратному пониманию. Однако магические обряды, ритуальные действия, заклинания рассматривались как способ влияния на природные и божественные силы, которые могли помочь в осуществлении мистического творения, то есть превращения одного вещества в другое (трансмутация, тетрасомата и пр.).

Превращения обоснованы наличием первоматерии, первоначальных элементов: четырёх в западной традиции (огня, воды, земли и воздуха) и пяти в восточной (огня, воды, земли, металла и дерева).

В европейской алхимии между первоматерией и отдельными порождёнными ею материальными телами лежат два промежуточных «звена».

Первое звено — это всеобщие качественные принципы мужского (сера) и женского (ртуть) начал. В XV веке к ним добавили ещё третье начало — «соль» (движение).

Второе звено — это состояния, качества, свойства первоэлементов: земля (твёрдое состояние тела), огонь (лучистое состояние), вода (жидкое состояние), воздух (газообразное состояние), квинтэссенция (эфирное состояние).

В результате взаимодействия качественных принципов (начал) и состояний первоэлементов можно осуществлять любые трансмутации веществ.

Во всех алхимических традициях исключительную роль играет ртуть и её сульфид — киноварь (HgS), которые порой даже дают название всей алхимической системе, как, например, «расаяна» (один из смыслов — «колесница ртути», «учение ртути») — индийская алхимическая традиция, «дань (цинь)» («(искусство) киновари») — название даосской алхимии. В европейской алхимии слово, обозначающее ртуть, совпадает с именем покровителя алхимии — Меркурия (бога и планеты) и её легендарного основателя (Гермеса Трисмегиста).

Кроме того, используются сера, 6 традиционных металлов (свинец, железо, медь, олово, серебро, золото), соединения мышьяка (прежде всего аурипигмент и реальгар), сурьма, селитры, щелочи и некоторые другие неорганические соединения и органические соединения. В китайской, индийской и тибетской алхимии также драгоценные камни и травы.

Во всех алхимических системах важное значение имеют идеи:

Последняя в европейской алхимии имеет форму «химической свадьбы», «королевского брака», соития брата и сестры, Солнца и Луны, Гермафродита и Салмакиды, самца и самки разных животных и т. д., в индийской — союза Шивы и Шакти, в китайской — соединения дракона и тигра или встречи Пастуха и Ткачихи (Небесной Девы).

Для александрийской, арабской и европейской алхимических традиций крайне важную роль играет также идея смерти (обычно в форме убийства) и воскресения (воскрешения).

Роль алхимии в истории науки

Лаборатория алхимика. Раскрашенная гравюра из книги Г. Хунрата «Амфитеатр вечной мудрости»

Представление об алхимии как «примитивной химии», сложившееся в науке к концу XIX в., было полностью пересмотрено в XX в. Однако считается, что именно алхимия дала толчок к развитию современной химии. В исследованиях различных алхимических традиций алхимические системы трансформации человеческого существа часто обозначают как «внутреннюю алхимию», а практики получения различных веществ — как «внешнюю алхимию».

Алхимические инструменты: (по алфавиту)сосуд, мензурка, кривой выпуск, капсуль, сплавниковый фильтр с выпуском, капельница или пипетка, кривой слив, закрытый омыватель, фильтр газа, отсеивалка, сборник, сжигатель с большим выхлоповником, сито или фильтр, форматор с малым сливом; и знаки: (от знака Δ по часовой стрелке) огонь, вода, воздух, земля, соль, сера, восемь неясных знаков, золото, серебро,олово, медь, ?, железо, ртуть, свинец, щёлочь, неясные знаки

Реальные алхимические традиции, по всей видимости, сочетают внутреннюю работу с получением и приёмом некоторых веществ. Как и все эзотерические знания, алхимия строится на постулате о подобии микрокосма и макрокосма.

Неясно, насколько алхимические системы разных культур изоморфны друг другу и, в частности, насколько аналогичны их конечные результаты. Также остаются открытыми вопросы о генезе алхимических традиций, существовании единого их источника, взаимных связях и заимствованиях. Некоторыми исследователями предполагается связь внутри следующих групп: платонизм, позднеантичный гностицизм, христианство, неоплатонизм, зороастризм, манихейство, суфизм, эллинистическая, египетско-эллинистическая, византийская, арабская и европейская алхимия.

Психологическая интерпретация алхимии К. Юнгом

В начале XX в. швейцарский психолог Карл Юнг предположил, что алхимическая философия представляла собой «протопсихологию», нацеленную на достижение индивидом индивидуации или попытку духовного развития[10], которая достигается, в частности, в результате Великого Делания[11][12]. Уробороса Юнг считал символом бессмертия и одним из основных алхимических архетипов. Поиск философского камня был стремлением научиться обращаться со смертью, а процесс его изготовления Юнг сравнивал с этапами становления личности[13].

Следует отметить, что Юнг не был пионером в рассмотрении алхимии в свете психоанализа. Первым такой подход предложил Итан Аллен Хичкок ещё в XIX в. Затем, Херберт Зильберер, ученик Зигмунда Фрейда, рассмотрел поздний алхимический трактат «Парабола» в связи с «Эдиповым комплексом». Однако именно подход Юнга, с учением о коллективном бессознательном, достиг наибольшей популярности и обрёл последователей.

Алхимия также «вместила в себя» идеи гностицизма, которые формально до начала Эпохи Возрождения находились в забвении[14]. Теория Юнга была поддержана другими исследователями, например Стефаном А. Хёллером, Вальтером Пагелем, Марией-Луизой фон Франц и др.

См. также

Примечания

  1. Edwardes, Michael The Dark Side of History, — New York: Stein and Day, p. 29
  2. Strathern, Paul Mendeleyev’s Dream — the Quest for the Elements, — New York: Berkley Books, 1977
  3. Ragai, Jehane The Philosopher’s Stone: Alchemy and Chemistry //Journal of Comparative Poetics, vol. 12, 1992, pp. 58-77
  4. Holmyard E. J. Maslama al-Majriti and the Rutbatu’l-Hakim//Isis journal, vol.6, iss. 3, 1924, pp. 293—305
  5. Мировая история. Средние века
  6. Edwardes, Michael (1977). The Dark Side of History. New York: Stein and Day, p. 294
  7. Edwardes, Michael (1977). The Dark Side of History. New York: Stein and Day, p. 49
  8. Edwardes, Michael (1977). The Dark Side of History. New York: Stein and Day, p.47
  9. Мировая история. Средние века. Книга первая, — М.:Олма Пресс образование,2005, С. 32
  10. В. Зеленский. Словарь аналитической психологии
  11. Jung, C. G. (1944). Psychology and Alchemy (2nd ed. 1968 Collected Works Vol. 12 ISBN 0-691-01831-6). London: Routledge.
  12. Jung, C. G., & Hinkle, B. M. (1912). Psychology of the Unconscious : a study of the transformations and symbolisms of the libido, a contribution to the history of the evolution of thought. London: Kegan Paul Trench Trubner. (revised in 1952 as Symbols of Transformation, Collected Works Vol.5 ISBN 0-691-01815-4)
  13. Тайны гениев и злодеев, — СПб: Олма Пресс, 2002
  14. Jung, C. G., & Jaffe A. (1962). Memories, Dreams, Reflections. London: Collins. This is Jung’s autobiography, recorded and edited by Aniela Jaffe, ISBN 0-679-72395-1

Литература

На русском языке
  • Гермес Трисмегист. Aureus Tractatus / Пер. В. Н. Морозова // Studia culturae. Выпуск 9. — СПб.: Санкт-Петербургское философское общество. 2006 г. — 360 с. (С. 291—317)
  • Василий Валентин. Алхимические трактаты / Пер. В. фон Эрцен-Глерона. К.: Автограф, 2008.
  • Василий Валентин. Двенадцать ключей мудрости / Пер. В. А. Каспарова. — М.: Беловодье, 1999.
  • Никола Фламель. Алхимия / Пер. со старофр. Г. А. Бутузова. — СПб.: Азбука; Петербургское Востоковедение, 2001. 384 с. + цв. вкл.
  • Садуль Жак. Сокровище алхимиков / Пер. с фр. — М.: Крон-пресс, 2000. 320 с.
  • Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры: Гермес трижды Величайший. Изумрудная скрижаль: пер. с лат., коммен., библиогр. осн. инояз. пер. / АН СССР, Институт истории естествознания и техники. — М.: Наука, 1979.
  • Франц, М.-Л. фон. Алхимия: Введение в символизм и психологию. Пер. с англ. Ю. М. Донец — СПб: Б. С. К., 1997.
  • Фулканелли. Тайны Соборов / Пер. с фр. В. А. Каспарова — изд. Энигма, 2008. 384 с.
  • Фулканелли. Философские обители / Пер. с фр. В. А. Каспарова — изд. Энигма, 2003. 624 с.
  • Эвола, Ю. Герметическая традиция / Пер. с итал. Г. А. Бутузова. Москва — Воронеж: Terra Foliata, 2010.
  • Элиаде, М. Азиатская алхимия. Пер. с рум., англ.  и фр. А. А. Старостина и др. — Москва: Янус-К, 1996.
  • Юнг, К. Г. Дух Меркурий. Собр. соч. Пер. с нем. А. Гараджи и др. — Москва: Канон, 1996.
  • Юнг, К. Г. Психология и алхимия. Пер. с англ. С. Л. Удовик — Москва: REFL-book, Ваклер, 1997.
  • Юнг, К. Г. Психология и алхимия. — М.: АСТ, 2008. — 608 с. — ISBN 978-5-17-050405-3, 978-5-9713-8088-7
  • Блинова О. В. Алхимия и её символика в творчестве Иеронима Босха // Науковедение. 2000. № 1. С. 82-127.
  • Брэм Эдмонд. Роль Роджера Бэкона в истории алхимии // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. Cерия философия. — 2009. — № 4. Т.2. — СПб., 2009. — С. 66-73. [1][2]
  • Бурмистров Константин. «Ибо он как огонь плавильщика»: каббала и алхимия. М.: ИФРАН, 2009.- 295 с. ISBN 978-5-9540-0139-6.
  • Володарский В. М. Леонардо да Винчи и Парацельс о магии и алхимии // Леонардо да Винчи и культура Возрождения. М.: Наука, 2004.- С.176-183. ISBN 5-02-032668-2
  • Карапетьянц А. М., Торчинов Е. А. История и теория алхимии в Китае (Обзор) // Современные историко-научные исследования: наука в традиционном Китае. Реферативный сборник. М., 1987.С.158-167.
  • Лысенко В. Г. Китайская алхимия и её западные аналоги (Обзор) // Современные историко-научные исследования: наука в традиционном Китае. Реферативный сборник. М., 1987.С.168-181.
  • Торчинов Е. А. Даосизм и алхимия в традиционном Китае // Петербургское востоковедение: Альманах. СПб. Вып. 2. 1992. С. 272—353.
  • Ютен С. Повседневная жизнь алхимиков в Средние века / Серж Ютен; Пер. с франц. В. Д. Балакина. — М.: Молодая гвардия, 2005. — 248 с. — (Живая история: Повседневная жизнь человечества). — 5 000 экз. — ISBN 5-235-02734-5 (в пер.)
На иностранных языках
  • Chilackige, M. Oriental Alchemy… — Tokyo, 1936.
  • Farber, E. Great Chemists — Interscience Publishers, 1961.
  • Ferguson, J. The Books of Secrets — London: 1913—1914.
  • Klossowski de Rola, S. Alchemy: The Secret Art — London: 1973.
  • Holmyard, E.J. Alchemy — Edinburgh: 1957 (reprinted 1968).
  • Holmyard, E.J. Makers of Chemistry — Oxford: The Clarendon Press, 1939.
  • Hutin, S. L’alchemie — Paris: 1961.
  • Jung, C.G. Alchemical Studies — Complete Works, v. 4 — Princeton, NJ: Princeton Univ. Press.
  • Jung, C.G. Symbols of Transformation — Complete Works, v. 5 — Princeton, NJ: Princeton Univ. Press.
  • Multhauf, R.P. The Origins of Chemistry — 1967.
  • Partington, J.R. A Short History of Chemistry, 1939.
  • Pritchard, A. Alchemy: A Bibliography of English-Language Writings — 1980.
  • Read, J. Prelude to Chemistry: An Outline of Alchemy — New York: Macmollan, 1937.
  • Redgrove, H.S. Alchemy, Ancient and Modern — London: 1911.
  • Sarton, G. Introduction to the history of science — Baltimore: Williams and Wilkins, 1927.
  • Sivin N. Chinese alchemy: Preliminary studies. -Cambridge (Mass.)Harvard univ. press, 1968.- XXVI, 339 p. Harvard monographs in the history of science; Vol.
  • Stillman, J.M. Story of Alchemy and Early Chemistry.
  • Thorndike, L. History of Magic and Experimental Science — New York: 1923—1958.
  • Von-Meyer, E. History of Chemistry — 1906.

Ссылки

Размышления о Алхимии

 

      ВВЕДЕНИЕ

      ИЗ ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ АЛХИМИИ

      ИНТЕРПРЕТАЦИИ АЛХИМИИ

      НАУЧНОЕ НАСЛЕДСТВО АЛХИМИИ

      АЛХИМИЯ И ХРИСТИАНСКАЯ РЕЛИГИЯ

      АЛХИМИЯ КАК ЧАСТЬ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЫ

      ЗАКЛЮЧЕНИЕ

      ЛИТЕРАТУРА

 

ВВЕДЕНИЕ

Существует несколько толкований происхождения слова «алхимия». Согласно одному из них, корень слова «алхимия» — «khem» означает «черную землю» или «черную страну». Так называли Древний Египет, с которым связывают искусство черных магов, рудознатцев, золотых дел мастеров. Согласно другому, «chyacutemeia» — наливание, настаивание —

отголосок практики восточных врачей-фармацевтов, извлекавших подобным способом соки лекарственных растений. Само же название «алхимия» появилось в IX веке (частица «ал» несомненно имеет арабское происхождение) [1, 2]. Но сама алхимия не столь однозначна, как это могло бы показаться сначала: тысячелетние попытки превратить «несовершенные» металлы в «совершенные». Это и приготовление сыпучих и жидких смесей, растениеводство и техника составления ядовитых настоев, литье металлов и изготовление сплавов, нанесение на различные поверхности металлических покрытий и технология крашения, черномагические занятия и жреческое искусство, «физико-химическая» процедура и натурфилософская теория, схоластическое философствование и магический ритуал, обязательное мифотворчество и высокое искусство. В алхимической деятельности все слито и нераздельно. Таков и сам алхимик, соединивший в одном лице ремесленника и теоретика, философа и теолога, мистика и схоласта. В алхимии переплелись и средневековое ремесло, и средневековое теоретизирование, и средневековый способ хранения, накопления и передачи опыта, освященного рецептом. В системе химических знаний европейского

средневековья алхимия выступает как особая деятельность, как герметическое искусство [2].

 

ИЗ ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ АЛХИМИИ

Очень сложно даже просто охватить взглядом исторический период развития алхимии в первую очередь из-за его длительности — более тысячи лет, когда возникали одни и гибли другие цивилизации. Многогранность связей алхимии со средневековым миром, присутствие в ней отпечатков множества культур также осложняют ее

понимание для современного человека. В истории алхимии различают несколько этапов, каждый из которых характеризуется своим мировосприятием и своим влиянием на неё.

 

Этап первый: Александрийская алхимия II-VI веков. Три тысячелетия истории Египта и Греции создали условия для ее возникновения и развития. «Изумрудная скрижаль»

Гермеса Трисмегиста — ярчайший документ Александрийской алхимии. О вещах прямо не говорится, есть лишь экстатическое грядущее единение «всех вещей — горних и дольних», обещающее посвященному благодатные и удивительные применения.

Оперирование абстрактно, зато конкретен образ алхимического космоса [3, 4].

Между тем существует разнообразная технохимическая практика, представленная в Лейденском и Стокгольмском папирусах, описывающих не только лжетрансмутации металлов в золото и серебро посредством окрашивания и амльгамирования,

лакирования и изготовления похожих на золото и серебро сплавов, но и способы изготовления фальсифицированных драгоценных камней из стекол и способы окрашивания тканей. Используются разнообразные химикалии: сода, поташ, квасцы,

купорос, бура, уксус, свинцовые белила, сурик, киноварь, сажа, окислы железа, меди, мышьяка, сульфиды мышьяка. Технохимики знают свойства семи металлов и умеют применять их по назначению. Получение искусственного «золота» — главное

достижение имитирующего технохимического ремесла Александрийской эпохи [2].Тексты, приписываемые Зосиму Панонолитанскому (IV в.), Синезию (V в.), Олимпидиору (VI в.), Стефану Александрийскому (VI в.), относятся к тому же

периоду. В них — смесь возвышенных речений «Изумрудной скрижали» и практических советов папирусных сводов. В текстах Александрийской алхимии еще видны отдельно исходные культурные традиции: гностическое сектантство, зороастризм,

халдейско-вавилонский символизм, египетская практика и эллинская философия. Возможно, в этих текстах впервые высказывется идея об алхимическом медиаторе — философском камне. Это период становления алхимической деятельности, построения

алхимического космоса [2, 4].

 

Этап второй — алхимия средних веков, физико-мистика, началом которой послужила

арабская алхимия. Завоевав в VII веке Египет, арабы не только усвоили Александрийскую алхимию, но и преумножили в ней также многие научно-технические познания, которые затем переняли алхимики из Европы.

Ассимиляторами арабского алхимического знания выступали различные арабские ученые. Джабир ибн Гайан (VIII-IX вв.), которого традиционно отождествляют с Гебером, в своих книгах «Сумма совершенства», «Книга о печах», «Книга

семидесяти» и «Книга о ядах» подробно описывает получение и свойства металлов и сплавов, технологию изготовления стекла, использует набор реальных веществ. Джабир подробно описывает восходящую трансмутацию металлов. Главная идея Джабира

— ртутно-серная модификация четырех Аристотелевых стихий-качеств. Ртуть — «корень всех веществ», приравнивается к первоматерии, сера — обуславливает видимые свойства материи.

Ар-Рази (IX век) вслед за Джабиром (Гебером) привносит в алхимию рациональность, делит ее на три части: познание веществ, приборов, операций; Классифицирует вещества, разделяя их на три принципиальные группы — землистые (минеральные),

растительные и животные. К двум вещественным началам: ртути и сере, добавляется еще одно — соль [2].

Аверроэс, который известен своим толкованием представлений Аристотеля (выдвинул положение о совечности Бога и материи).

Арабская алхимия расширила круг используемых веществ, усовершенствовалась аппаратура. Она послужила источником, из которого черпали западноевропейские доктора. Ее характерной чертой явился рациональный, практический характер.

Герметическая александрийская фразеология служит только фоном.

 

Третий этап — алхимия европейского средневековья или алхимия христианских докторов — пора наибольшего развития этой деятельности. Все началось с переводов арабских ученых и со знакомства с александрийскими текстами в ХП веке. Условия

средневековой Европы оказались благоприятной почвой для алхимической деятельности. Поиски, предпринимаемые адептами алхимии, убежденными в возможности найти путем химических превращений философский камень, широко

распространились.

 

В период с XII по XVII вв., т.е. в течение пятисот лет, западная алхимия дала много крупных мыслителей, убежденных в том, что алхимики ищут истину, которые оставили глубокий след в истории западноевропейской культуры. Наряду с ними

известно не меньшее число лиц, хотя и не достигших самых высоких вершин мышления, но внесших свой вклад в копилку знаний (хотя известно также и немалое число алхимиков-обманщиков, занимавшихся подделыванием металлов).

Из числа выдающихся личностей этого периода можно указать на Альберта Великого (ХIII в.), Роджера Бэкона (ХIII в.), Арнольдо из Виллановы (XIII-XIV в.), Джорджа Рипли (ХV в.), Василия Валентина (XVI в), Георгия Агриколлу (XVIв.)

На этом этапе алхимия умножила сведения о многих химических соединениях, найдя лучшие способы получения одних и впервые открыв другие, сделан главный практический вклад алхимии. Здесь она приобретает свой окончательный

духовно-практический вид.

 

Заключительный этап. Он начался с конца ХVI в. и продолжался до конца XVIII в. То был период заката алхимии, характеризуемый пышным расцветом оккультно-герметических увлечений (Сведенборг, Эккартсгаузен). В то же время

рядом идет становление науки нового времени. С переходом к изучению количественного состава и отношений веществ Ван-Гельмонтом для алхимии оставался единственный путь к формированию научного, экспериментального метода. Он состоял

в отбрасывании как несостоятельной всей алхимической теории и всей духовной мишуры. Но против такого пути была и сила традиции, выступающая как консервативная сила, и сама герметическая организация алхимического действа,

замкнутого в своих рамках. В своем развитии алхимия исчерпала себя, оставив накопленные практические богатства химии нового времени.

Таким итогом закончилось тысячелетнее взаимодействие технохимического ремесла и теоретизирования по поводу природы, слитых в одном — алхимии. За это время проделан путь от мистического, через физико-мистическое к физическому осмыслению

вещества как химической реальности [2]. 

 

ИНТЕРПРЕТАЦИИ АЛХИМИИ

Химия занимает важное место в современной науке, правильность классификации которой не вызывает сомнения ни у кого. Но перенос современной классификации на прошлые эпохи вряд ли оправдан. В качестве «химических» отраслей знания в эту эпоху историки науки видят химическое ремесло и алхимию, игнорируя при этом принципиально иной тип классификации природознающих наук в средние века, в

составе которых химикоподобные знания включены и действуют иначе, нежели химия в составе новой науки. Именно на этом этапе рассуждений происходит смещение исторического знания, при котором алхимия понимается как химия с большей или меньшей степенью сходства: алхимия — лженаука, алхимия — начальная пора химии, алхимия — сверххимия (у хемооккультистов).

Берут лишь часть алхимии — ее эмпирический фундамент, по видимости совпадающий с химическим ремеслом. Без труда видны впечатляющие совпадения алхимической или химико-ремесленной опытной базы с опытной базой научной химии и научной

химической технологии.

Алхимические же теории прямо не совпадают с теориями научной химии. Но их зачастую попросту не учитывают, а заодно приписывают все эмпирическое знание, накопленное к XVII-XVIII векам, химическому ремеслу. В некоторых случаях «делят»

и эти достижения между химическим ремеслом и алхимией. Модернизаторы идут еще дальше, перетолковывая на химический лад всю алхимию вместе с ее теориями, которые можно при большом старании и хорошей фантазии перевести на язык современных теорий. Такой подход наиболее решительно сформулировал выдающийся немецкий химик конца XIX – начала XX столетия Вильгельм

Оствальд. Например: «Мы привыкли теперь свысока, и даже с презрением, смотреть на опытные попытки средневековых ученых осуществить превращения неблагородных металлов в золото и серебро как на какое-то невообразимое заблуждение. Но на это

мы имеем также мало права, как, например, по отношению к современным попыткам искусственного получения белков. Ведь теоретическая точка зрения того времени была именно такова, что любому веществу подходящими операциями можно придать

любое свойство, подобно тому, как теперь мы считаем возможным соединить каждый элемент с каждым из других. Искусственное получение золота для науки того времени было просто технической проблемой, какой для нашего времени является

искусственное получение полимеров» [5].

По Оствальду, выходит, что алхимия — та же химия. Получить из несовершенного металла совершенное, но рукотворное золото — все равно, что синтезировать белок. Философский же камень — не что иное, как катализатор.

Совершенно особый алхимический способ видения вещества и оперирования с ним безвозвратно исчезает. Эти заблуждения, ставшие в какой-то мере предрассудком, явились лишь следствием крупного методического просчета, суть которого состоит в

том, что алхимия рассматривается вне контекста средневековой культуры (и науки), вне специфического средневекового мировоззрения. Но, вырванная из исторического контекста, алхимия перестает быть алхимией, легко становясь тем, что в ней ищут.

Таков механизм «химической» модернизации. В алхимии видят и обоснованно находят предпосылки для революции в науке нового

времени, начало новых отношений — капиталистических. Это и есть тот итог, к которому приводит модернизация алхимической деятельности, отрыв золотоискательства алхимии от тех духотворческих притязяний, которыми пронизано средневековье.

Карл Маркс в своем труде «Капитал», анализируя деньги как обращение товаров, цитирует слова Христофора Колумба из его письма с Ямайки 1503 г.: «Золото — удивительная вещь! Кто обладает им тот господин всего, чего он захочет. Золото

может даже душам открыть дорогу в рай» [6]. Здесь же Маркс указывает на связь золота как панацеи от материальной ущербности

с духовными исканиями человека, преломленными через призму практических результатов, а именно: желаемое — «дорога в рай».

Далее золото становится преобразователем всего, с чем соприкасается: «так как по внешности денег нельзя узнать, что именно превратилось в них, то в деньги превращается все: как товары, так и не товары. Все делается предметом купли-продажи. Обращение становится колоссальной общественной ретортой, в которую все втягивается для того, чтобы

выйти оттуда в виде денежного кристалла. Этой алхимии не могут противостоять даже мощи святых» [6].

Не случайно Маркс использует алхимическую терминологию. В золоте (деньгах) стираются качественные различия вещей. Оно (золото) есть радикальный уравнитель. Говоря иными словами, при капитализме оно выступает как философский камень на

деле осуществляющий всеобщую трансмутацию. Если, согласно Марксу, современное ему общество приветствует золото, воплощающее сокровеннейший жизненный принцип, то античное общество ругает золото, ибо на него разменивается весь экономический и моральный уклад общественной жизни.

Христианский дух средневековья уравновешивает золото (в том числе и алхимическое), ставит его на подобающее место, в определенной степени «нейтрализует» его. Сходные мысли мы находим у Маркса во фрагменте «Власть денег

в буржуазном обществе». В этом тексте он интерпретирует золото (деньги) как средство метаморфозы человека, «всеобщего извращения индивидуальностей». Золото (деньги) выступают как «химическая сила общества» [7].

Если следовать за образом, созданным Марксом, можно рассматривать алхимию как номиналистично-реалистический парафраз товарно-денежных отношений домонополистического капитализма. В свою очередь, анализ товарного обращения,

данный Марксом, позволяет прояснить идейно-понятийный статус самой алхимии, подвигнувшей в числе социокультурных реальностей к радикальной исторической реформации средние века — эту более чем тысячелетнюю удивительно устойчивую и

консервативную культуру. Золото и впрямь становится всесильным магистерием. Таков механизм «общественно-экономической» модернизации алхимии. «Вырванная из средневековой культуры, алхимия может предстать почти новой химией, а химик —

человеком с ренессансным, более того, буржуазно-индивидуалистическим мировоззрением» [7].

Существуют и психологические интерпретации. У Карла Густава Юнга алхимия, «воспарив» над средневековьем, предстает как некий внеземной «архетип», как извечный алхимический пласт «коллективного бессознательного». Юнг a priori

утверждает «архетипичность алхимического символа, снимая движение предмета в истории, а с ним и историчность мышления» [8].

  

 

Несмотря на мировоззренческие притязания алхимии, созидающей собственный космос в подражание христианскому мироустройству, главное дело алхимика — пусть не всегда в прямом смысле — златоделие. Во всяком случае, «практика во имя достижения благоденствия на этой земле» [2].

Роджер Бэкон (XII в.) говорит о собственном деле так [1]: «Алхимия есть наука о том, как приготовить некий состав, или эликсир, который, если его прибавить к металлам неблагородным, превратит их в совершенные металлы…»

Философский камень существует для трансмутации неблагородного металла в благородное золото, для создания эликсира долголетия, здоровья, вечной жизни — царства благодати. «Алхимия — это гигантский философский камень, преобразующий

неблаго во благо» [2].

Философский камень — и цель, и средство. Золото — цель и средство. Алхимический космос — цель, золото – средство, и в то же время наоборот, золото добывается только посредством создания особого алхимического космоса [1]. Но в любом случае

это практика во имя земного, материального и морального блага. «Я даю Мастеру столько серебра и золота, чтобы он не был беден» [9].

Дух же остается по ту сторону алхимии, он цель и объект официального, «магистрального» средневековья. «Акцент на практику в алхимии и акцент на дух в магистральном средневековье не подлежит сомнению. Акценты эти — разноименные

полюса исторически определенной культуры. Они — взаимодополняющие корреляты в

целостной средневековой культуре» [2].

В свете этого возникает еще одна интерпретация алхимии как посредника между средневековым ремеслом и теологическим умозрением.Уникальный характер изделий средневекового мастера неотделим от средства труда

как собственности мастера. Философский камень, ставший средством труда в трансмутационной практике алхимика, есть одновременно и цель его труда, и в некотором смысле и сам алхимик, трансформирующийся в бога. Средство,

воплотившись и очеловечившись, становится целью; цель, приобретая вид изделия, становится средством.

Алхимия в парадоксальном виде схватывает средневековое природознание в его целостности, ориентируя его на земные практические дела, осуществляя единение средневековой схоластики и ремесла вопреки (и благодаря) их оппозиции. Это

единство (или кажущееся единство), сталкиваясь с миром веществ, раздваивается на декоративный, пустотельный опыт и приземленную теорию, данную в виде примеров-рецептов. Именно в этом и состоит принципиальное отличие алхимии от

химии нового времени. Возможно, именно в результате взаимодействия средневековой схоластики и ремесла в алхимии появилась новая научная химия XVII–XVIII веков [2].

Можно рассматривать алхимию и как практическое златоделие, в формах и терминах которого осуществляется духовная цель (она же и средство) строительства космоса. Космостроительство же в некотором роде тождественно самостроительству. В этом

смысле алхимия есть реализация ремесленного идеала, то есть неотделимости живой способности производителя от форм бытия, содержания и возможностей орудия его труда. Вместе с тем сам этот космос мыслится как вещь-средство, и поэтому эта

даже чисто «духовная» цель тоже глубоко практична. Однако, алхимическая практика — практика лишь при условии дополнительной

противопоставленности официально-средневековому умозрительному природознанию. Вне этого противопоставления нет и алхимии. «Стоит оторвать опытную алхимию от умозрительного природознания, алхимия как историческая реальность перестает

существовать. Тогда-то и легко увидеть в такой «алхимии» прямую предшественницу научной химии, научной химической технологии» [2].

  

НАУЧНОЕ НАСЛЕДСТВО АЛХИМИИ

Называть алхимию лженаукой было бы несправедливо. Она никогда не была наукой, а сама себя именовала искусством. Но алхимия всегда была чем-то больше, нежели просто спекулятивным искусством: она была также и оперативным искусством. Д.И.Менделеев справедливо отметил, что алхимикам «…наука обязана первым точным собранием алхимических данных. Поверхностное знакомство с алхимиками часто

влечет за собой невыгодное о них мнение, в сущности, весьма неосновательное… Только благодаря запасу сведений, собранных алхимиками, можно было начать действительные научные изучения химических явлений» [10].

Очевидно, что нет настоятельной необходимости углубленно заниматься анализом алхимических текстов для того, чтобы уточнить практические завоевания алхимии в познании природы.

Английский алхимик Роджер Бэкон говорит об алхимии, не замыкая ее только на злато- и среброделии как о науке «о том, как возникли вещи из элементов, и о всех неодушевленных вещах: об элементах и жидкостях, как простых, так равно и

сложных, об обыкновенных и драгоценных камнях, о мраморе, о золоте, о прочих металлах; о видах серы, солях и чернилах; о киновари, сурике и других красках; о маслах и горючих смолах, находимых в горах, и о бессчетных вещах, о коих ни

словечка не сказано в Аристотелевых творениях» [1].

Древняя химия — это магическая, но вместе с тем и ремесленная деятельность. Бэкон обособляет практическую составляющую алхимии, которая «учит изготовлять благородные металлы и краски и кое-что другое с помощью искусства лучше и

обильнее, чем с помощью природы» (не к тому ли стремятся и современные химики?). И именно эта часть «утверждает умозрительную алхимию, философию природы и медицину» [2].

Дохристианские химико-технические рецепты — надежное руководство для золотых дел мастеров, рудознатцев и металлургов, изготовлявших разные сплавы и амальгамы, металлические покрытия, металл для оружия и инструментов. Изготовление цветных

стекол и эмалей, светопрочных красок для окрашивания тканей — все это несомненный успех древнего химико-технического мастерства. Арабский алхимик Гербер подытожил известные до него теоретические химические знания, добытые в недрах ассиро-вавилонской, древнеегипетской, древнегреческой и раннехристианской цивилизаций.

Багдад на Ближнем Востоке и Кордова в Испании — центры арабской учености, в том числе и алхимической. Здесь в рамках арабской мусульманской культуры усваивается, комментируется и толкуется на алхимический лад учение великого

философа греческой античности Аристотеля, вырабатывается фундамент алхимии, пришедшей в Европу в конце XI – начале XII столетия. Именно на Западе алхимия становится вполне самостоятельной с собственными целями и теорией.

По Аристотелю, как его понимали средневековые христианские мыслители, все сущее составлено из четырех первичных элементов (стихий), объединяемых попарно по принципу противоположности: огонь — вода, земля — воздух. Сами элементы

понимались как универсальные принципы, материальная конкретность которых сомнительна, если не целиком исключена. В основании же всех единичных вещей (или частных субстанций) лежит однородная прочная материя. В переводе на алхимический

язык четыре аристотелевых начала предстают в виде трех алхимических начал, из которых состоят все вещества, в том числе и семь известных в то время металлов.

Начала эти такие: сера (отец металлов), олицетворяющая горючесть и хрупкость, ртуть (мать металлов), олицетворяющая металличность и влажность. Позднее, в конце XIV века, вводится третий элемент — соль, олицетворяющий твердость.

Изменение образующих начал предполагает возможность превращения (трансмутации) одного металла в другой. «Алхимия есть непреложная наука, работающая над телами с помощью теории и опыта и стремящаяся путем естественного соединения превращать

низшие из них в более высокие и более драгоценные видоизменения. Алхимия научает трансформировать всякий вид металлов в другой с помощью специального средства» [11].

Одна из великих аксиом гласит: «Во всем есть семена всего», хотя в простых процессах природы они могут оставаться скрытыми многие века или же растут чрезвычайно медленно. Есть два метода, посредством которых может быть обеспечен

рост. Первый — это природа, второй — искусство, и посредством этого искусства результат достигается за сравнительно короткое время, тогда как природе для этого требуется бесконечно много времени. Алхимик как истинный философ, желающий

осуществить Великую Работу, согласует свой метод с законами природы, осознавая, что искусство алхимии есть просто метод, скопированный у природы, но с помощью некоторых секретов формула в значительной степени укорачивается, а процесс

существенно интенсифицируется. «Алхимия, таким образом, может считаться искусством увеличения и приведения в совершенное состояние уже имеющихся процессов. Природа может осуществлять желаемые ею цели, или же из-за

разрушительного воздействия одного элемента на другой она может этого не делать. Но с помощью истинного искусства Природа всегда достигает своих целей, потому что это искусство не подвержено ни трате времени зря, ни вандализму стихийных

реакций» [10].

Итак, каждый металл уже a priori содержит золото. С помощью соответствующих манипуляций, но главным образом с помощью чуда, несовершенный тусклый металл может быть превращен в совершенное блестящее золото. «Целое переходит в целое» —

принцип глубоко алхимический по своей природе. В общем-то, это ничего общего с наукой не имеет, но на этом пути накапливался богатейший опытно-химический материал: описание новых соединений, подробности их превращений.

Западноевропейская алхимия дала миру несколько крупных открытий и изобретений. Именно в это время получены серная, азотная и соляная кислоты, царская водка (в результате поисков универсального растворителя), поташ, едкие щелочи, соединения

ртути и серы, открыты сурьма, фосфор и их различные соединения, описано взаимодействие кислоты и щелочи (реакция нейтрализации). Алхимикам принадлежат и великие изобретения: порох, производство фарфора и каолина. Эти опытные данные и

составили экспериментальную основу научной химии. Для полноты картины следует отметить, что ремесленная химия оказывается

включенной в алхимию, но в качестве фона, на котором осуществляется иная цель: не утилитарная, как в ремесленных трактатах «Пиротехния» Бирингуччо (XV – XVI вв.) и «О горном деле» Агриколы (XVI в.), а глобальная, «направленная на

построение алхимического универсума как образа культуры» [1].Здесь частный неписанный опыт практика становится универсальным описанным опытом алхимика. В регламентированных сосудах, обогреваемых регламентированным огнем

осуществляется регламентированное совершенствование вещества и, вместе с тем, самосовершенствование алхимика.

Осуществляется конструирование идеализированного предмета. Это ведет, с одной стороны, к теоретическому осмыслению химического ремесла, с другой — воплощает под влиянием этого ремесла бесплотное алхимическое теоретизирование. В этом и

состоит главный гносеологический урок, преподнесенный алхимией химии Нового времени. Органическое объединение живой эмпирии мистиков с формально-логическим инструментарием схоластов — генетическое начало науки нового времени; начало,

преувеличенно нелепо изображенное алхимией. Основоположение Гермеса Трисмегиста — «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это для того, чтобы свершить чудо одного-единственного» [12] —

осуществляется у Джордано Бруно в пантеистической идее сплошности всего как природного: «…природа более чем присутствует, она внутренне присуща вещам. Она ни от чего не отличается, так как ничего не отличается от бытия… Природа сама

приходит к единому, ибо не существует как бы нисходящего свыше подателя форм, который как бы извне образовывал вещи и давал им порядок». Позитивный вклад алхимии, воспринятый новой химией, предстает второстепенной,

хотя и единственно неоспоримой вещью. Этот вклад представляет собой опыт рецептурных формаций и ремесленной технохимии, ассимилированной алхимией и через нее пущенный в научно-технический обиход.

 

 

Изучение исторической трансформации «псевдоаристотелевых» алхимических первоначал свидетельствует о их двойственной природе, обещающей взаимные переходы элементаризма и квазиатомизма («стихий» и «атомов») в средневековой теории познания. Имя и вещь (вещество) и слиты, и разведены в одном термине.

Именно в этой точке намечается движение алхимической мысли от изучения функциональной зависимости «свойство–свойство» к изучению принципиально иной, новохимической зависимости «состав–свойство» (Ван-Гельмонт, Тахений, Бойль).

Алхимический же атомизм имеет тенденцию через понятия квинтэссенции и биологической индивидуализации стать новохимическим атомизмом.Первая тенденция — неоплатоническое учение о сущностях (алхимики-александрийцы с их учением о Едином и квинтэссенции). Здесь разрушение видимых форм вещества, физическое воздействие на вещество, иначе говоря, поиск сущности, сопровождаемый разрушением первоначальной формы вещества. Развитие методов анализа, перенятых в принципе новой химией.

Философ и алхимик александрийской школы Стефан (VII в.) писал: «Необходимо освободить материю от ее качеств, извлечь из нее душу, отделить душу от тела, чтобы достичь совершенства… Душа — это часть наиболее тонкая. Необходимо изгнать тень из материи, чтобы получить чистую и непорочную природу. Необходимо освободить материю» [11].

Но что значить освободить, как не «лишить, испортить, расторгнуть, убить и отнять у материи ее собственную природу…» Иначе говоря, разрушить тело, уничтожить форму, связанную лишь по видимости с сущностью. «Разрушь тело — обретешь духовную силу, сущность. Удали наносное, второстепенное — получишь глубинное, главное, сокровенное». Эта бесформенная искомая сущность, лишенная каких-либо свойств, кроме идеального совершенства и называется квинтэссенцией.

Поиски этой квинтэссенции — одна из характерных черт мышления алхимика, внешне, совпадающая с мышлением европейского средневекового христианина, — с достижением морального абсолюта, душевного спасения по смерти, изнурением тела постом во имя здоровья духа, построением «града Божьего» в душе верующего. В известной степени можно принять, что поиски квинтэссенции совпадают в какой-то степени с научным методом постижения природы вещей. Например, для определения состава вещества современный химик подвергает это вещество деструкции для того, чтобы установить составляющие его элементы. «На этом пути алхимия «трансмутируется» в химию нового времени, в химию научную» [11].Однако, если бы в алхимии существовало одно лишь это направление — поиски квинтэссенции —, едва ли возникла бы химия как наука. Вторая тенденция — одухотворенность предметов (алхимическая практика христианских докторов). Здесь присутствуют зооморфные, антропоморфные представления о веществе; исцеление вещества с помощью «медикамента» — философского камня— являет собой чудо трансмутации.

Некоторые современные исследователи-материалисты считают, что такая «биологизация» [1] алхимической мысли привела к формированию идеи «химического индивида», то есть химического элемента.

Историческое взаимодействие этих двух тенденций рассматривается как «предвосхищающее созидание» [1] в рамках алхимии грядущих судеб химии, «пребывающей меж химией и биологией в драматический момент развития» [2].

  

АЛХИМИЯ И ХРИСТИАНСКАЯ РЕЛИГИЯ

«Муки с помощью огня, погружение в бесформенность с последующим обретением совершенной формы. Утрата всякого облика — возврат к золотоносному, венценосному, нетленному облику. От мертвого бескачественного черноцвета к высококачественному златоцвету. От крайнего унижения к наивысшей славе» [13].

Последнее истлевание ради последнего нетления. Все это алхимически переосмысленные вариации Ветхого и Нового заветов. Алхимическое золото выступает как символ христианского мученичества. Адепт Василий Валентин учит: «…подобно тому, как Христос, свободный от грехов, умер за грехи мира, так беспорочное

золото, удивительным образом выдерживающее пробы, умирает за своих несовершенных и больных братьев и сестер и снова, восставая в великолепии, освобождает и растворяет их в вечной жизни» [7]. Так, пока не умрут элементы, работа не может быть завершена. Практически точное соответствие библейскому: «пока человек не родится вновь, не видать ему царства Божия».

Стадии алхимического процесса могут быть прослежены в жизни и деятельности практически всех Спасителей и учителей человечества, в мифологии многих народов. Примером может служить анализ, приведенный Менли П. Холлом: «Тот факт, что

Священное Писание содержит скрытое знание, если его рассматривать аллегорически, ясно демонстрируется притчей о царе Соломоне, его женах, наложницах и девах, опубликованный в «Основных фигурах Розенкрейцеров» Уолтона в 1785 году. …Жены

Соломона представляли искусство, наложницы — науки, девы — еще неоткрытые секреты природы. По приказу царя девы должны были снять свои покрывала, что означало, что посредством мудрости (Соломон) мистические искусства вынуждены

были открыть свои скрытые части философу, в то время как непосвященным видны только внешние одежды» [9].

В таком толковании, конечно, имеется некоторая натяжка, но, тем не менее, нельзя не признать, что древние письменные памятники ни в коем случае не следует понимать буквально.

Алхимическая трансмутация может быть принята как аналог причащения и крещения. Несовершенный металл — больное, греховное золото. Алхимик — искупитель и спаситель сразу. Он врачует больное золото, даруя греховному золоту новую «душу»

силою «медикамента». То есть, он врачует не только тело металла, но и душу металла, он — «великий врачеватель». Предел алхимического целения — золото, или «красная кровь» (символ здоровья). «А возвращение металла к здоровью есть

возвращение его к правильному состоянию» [9].

Между тем тропа от несовершенства к совершенству — тернистая тропа. «Греховное» проходит очищение водою («крещение») и огнем («адские муки») и лишь потом

обретает совершенство.Чудо христианской Троицы тоже переговаривают на алхимический лад. Притязая на

всесилие «тайной науки», адепты считают, что алхимия в состоянии сформировать знание обо всем сущем. Взору алхимика открыты три мира: материальный, человеческий и божественный. В первом: сера, Меркурий и соль составляют начала

всех вещей. Во втором — человеческом: тело, дух и душа (микрокосмос) соединяются в человеке, живом и неделимом. И, наконец, в мире божественном присутствует Бог в трех ипостасях: Бог-отец, Бог-сын и Святой Дух.

Может быть, алхимическая философия — и это едва ли не очевидно — есть иллюстрация философии христианской, ее, так сказать, внешний, а потому огрубленный комментарий? Холл прямо указывает [9]:

«В средние века алхимия была не только философией и наукой, но так же и религией. Те, кто восставал против религиозных ограничений своего времени, скрывали свои философские учения под аллегорией получения золота».

Алхимия учит, что Бог во всем, что он есть Универсальный Дух, проявляющийся в бесконечном множестве форм. Бог — духовное семя, посаженное в темную землю (материальную вселенную). Через искусство алхимии можно вырастить и умножить это

семя так, что вся вселенская субстанция будет пропитана им и станет, подобно золотому семени, чистым золотом. В духовной природе человека это называется возрождением; в материальном теле элементов это называется трансмутацией. Точно

так же, как это происходит в материальном и духовном мирах, это происходит и в интеллектуальном мире: идиот не может получить мудрость по той причине, что в нем не было ее зародыша, но мудрость можно передать невежественному человеку,

как бы он не был несведущ, потому что в нем были посеяны семена мудрости, которые могут быть взращены через искусство и культуру.Через искусство (процесс обучения) вся масса основных металлов (умственное тело невежества) может быть превращена в чистое золото (мудрость), потому что оно пронизано пониманием своей потенциальной величественной природы. Таким образом, если через веру и близость к Богу сознание человека может быть превращено из основных животных желаний (представленных неблагородными металлами) в чистое, золотое, богоподобное сознание, и проекция Бога в нем превращается в великое и славное Бытие, если основные «металлы умственного невежества» через процесс учения и старания могут быть превращены в гений и мудрость, если духовные и умственные элементы могут быть приумножены и усовершенствованы в их выражении, то по закону аналогии материальные элементы вселенной тоже могут быть умножены, если при этом задействованы необходимые процессы [2].

Можно продолжать приводить аналогии алхимического искусства с христианским учением, но и этого довольно, чтобы увидеть, что связи эти есть, и что они

неслучайны.

Языческая по своему происхождению, алхимия вошла в лоно христианской

средневековой Европы падчерицей, хотя и не такой уж не любимой. Алхимика терпели, даже с удовольствием. И дело здесь не только в алчности светских и духовных монархов, но, пожалуй, и в том, что само европейское христианство с его

иерархией демонов и ангелов, сонмом «узкоспециализированных» святых и бесов было в значительной степени «языческим» при формальном соблюдении единобожия. 

 

Достигается ли химический абсолют средствами магии? Да, именно магическими средствами — заклинательно, ритуально. Да и рецепт порой смешивает материальное с нематериальным: «…возьми, сын мой, две унции ртути и три унции злости» [2]. Никто не может успешно провести эксперимент, если сам не является магом, такое под силу только магу. Само тело человека было алхимической лабораторией, и никто

не мог быть признан адептом, пока он не мог выполнить высочайшего эксперимента превращения «основных металлов невежества в чистое золото мудрости и понимания». Доктор Франц Хартман в комментариях к сочинениям алхимика и врачевателя Парацельса (XVI в.) писал: «Человек, который хочет стать алхимиком, должен иметь в себе «магнезию», которая притягивает и «сгущает» невидимые астральные

элементы» [9].Алхимия принципиально спиритуалистична. «Алхимики, согласно обычаю примитивных

народов, присоединили к своему искусству магические формулы, которые должны были действовать на волю богов (или демонов), высших существ, вмешивающихся постоянно в ход вещей… Мистические умы имеют тенденцию рассматривать науку, в особенности

науку о природе, как нечто святотатственное, потому что она приводит человека к соперничеству с богами. Понятие науки действительно уничтожает понятие древнего бога, действующего на мир с помощью чудес и воли» [9].

Философский камень обладает возможностями божества. Вместе с тем, его посредническая миссия между несовершенным и совершенным — миссия сына Божия. Алхимический бог конструируется по подобию христианского бога. Мощь его столь же

безгранична. Даже больше. Философский камень в области «изготовления» чудес куда производительней своего официального аналога. В то же время чудеса, творимые философским камнем, куда менее духовны, заземлены, огрублены по сравнению с

христианскими чудесами. Философский камень — больше, чем интерпретация христианского мифа. Это не работа по образцу, это сотворчество с богом. Алхимический акт — акт творения, глубоко еретический акт, взрывающий традицию,

хотя внешне этой традиции подобный. 

В алхимии материя рассматривается как результат творчества демонов. И в то же время материальный мир — творение бога. Но из-за грехопадения ангелов материя стала «седалищем зла». Между тем, управление материей, ее улучшение — возможно.

Это осуществляют духи через первоматерию, которая выступает в качестве посредника, синонимического душе, высвобожденной духами из «оформленной предметности». Душа полудуховна, полуматериальна. Духи овеществлены, вульгарно

огрублены. Но их нужно еще склонить к содействию, отсюда и магия.Алхимический спиритуализм доступен (дух заземлен, а плоть вознесена), но от этого его вселенские притязания не только не ослабевают — усиливаются. Претензия

алхимического спиритуализма стать единой религиозно-философской теорией очевидна. Таким образом, алхимия как бы берет на себя объяснительную задачу теологии.

«Алхимия как пародия на официально-средневековую духовность и сама средневековая духовность живут в единой средневековой культуре, ведут напряженный взаимопреобразующий диалог. Алхимия «кривозеркальный» образ магистрального

средневековья. Но и самое средневековье, глядясь в кривое алхимическое зеркало, слегка подправляет свой образ. И так многократно, вплоть до полного… отождествления. В результате и то, и другое становится взаимно новым,

свидетельствуя о новом времени, новой культуре, новой науке. Напряженное синхроническое взаимодействие алхимии с культурной метрополией средневековья выявляет возможность диахронических взаимодействий. И тогда алхимия оказывается

на перекрестке культур, обещая ренессансное обновление средневековой культуры, ускоряя это обновление». [1]

  

АЛХИМИЯ КАК ЧАСТЬ СРЕДНЕВЕКОВОЙ КУЛЬТУРЫ

Алхимия как вид деятельности в генезисе располагается «между теоретизированием в духе постэллинистической учености и технохимическим имитирующим ремеслом» [9].

В таком серединном положении алхимик нарочито дилетантским образом, не являясь в чистом виде ни философом-александрийцем, ни металлодельцем-имитатором, как бы решает основную познавательную задачу средневековья о соотношении духа и плоти. Эта задача в алхимической практике предстает как проблема тождества оперирования с веществом и размышления по поводу вещества. Но в целом эта проблема мыслится как проблема космогоническая, хотя и рассматривается в терминах технохимического опыта. Здесь-то и начинается осмысление алхимии как химии.

Марселен Бертло был первым, кто широко взглянул на алхимию. «Многознание вознесло исследовательский ум Бертло над плоской равниной его собственной химической доктрины» [2]. Алхимия как переходная ступень между древним состоянием умов, порабощенных магией, и современной мыслью — абсолютно атериалистической. Понимая алхимию все же как химию, Бертло считает, что химия не является исконной наукой, как геометрия или астрономия. Она (химия) образовалась из остатков предшествующей научной формации, полухимерической и полуматериалистической, основанной на медленно собранном сокровище практических открытий металлургии, медицины, промышленности и домашнего хозяйства. Речь идет об алхимии, претендовавшей одновременно обогатить своих адептов, научив их

изготовлять золото и серебро, охранять их от болезней с помощью панацеи, наконец, доставить им совершенное счастье, соединив с душой мира и вселенским духом.

Следует обратить особое внимание на факт срединности алхимии: полухимера-полунаука, на универсальный характер притязаний алхимиков. Двунаправленность этой половинчатости — оккультно-духовная и магико-препаративная — подчеркнута самим образом первых адептов. Алхимик в эпоху Эллинистического Египта — жрец, химик и врач одновременно. Всякого рода химические приемы, равно как и медицинские, [9] исполнялись в сопровождении религиозных формул, молитв, заклятий, считавшихся существенными для успеха, как химических операций, так и лечения больных. Только жрецам предоставлялось совершать оба разряда церемоний — и практические, и магические.

Необходимо еще раз напомнить, что алхимия — не арифметическая сумма технической практики и магических действ, а неразложимый сплав, мировоззренческий синкретизм. Например, если Лейденский папирус свидетельствует о тонком знании

металлических сплавов и окрашиваний, цель которого имитация золота и серебра, то войдя в алхимию, имитация уже выступала как идейный, мировоззренческий момент, лишь внешне похожий на рукотворную имитацию.

Там, где алхимия осознает себя искусством, на первый план выступает символическое мировидение. Для алхимика истина лишь тогда истина, когда она отыскивается и подается в соответствующей его мышлению форме. Алхимический

рецепт — и действие, и священнодействие сразу. Так, дракон, проглатывающий свой хвост, — один из главных алхимических символов.  Это и библейский змей искуситель, подбивший первого человека вкусить от древа познания, и змей

Уроборос раннехристианских учений, воплотивший в себе идею слияния «бесконечной мировой мысли» и «бесконечной мировой материи». Символическая аналогия как бы удваивает мир. Причем мир символов для средневекового человека куда реальней по

сравнению с миром вещей. «Алхимик в мире символов живет, действует, размышляет» [11].

Символ для алхимика истиннее вещи, которую он означает, потому что он менее всего связан с практическим, обыденным действием, зато сближается со священнодействием и потому исполнен высшего смысла. «С одной стороны, дело это

делает рука, с другой — деяние это творит десница» [11].Анализ судеб химического символизма открывает новые возможности в изучении генезиса новой науки, новоевропейского художественного сознания, мышления нового

времени. Там, где символ станет лишь знаком предмета, появится подлинная предметность — путь к научной химии. Там, где символ воспарит над реальностью — путь к современному околонаучному оккультизму. Но так же и серьезное испытание

эстетического чувства и художественных форм новой Европы. Там, где символ выступает как эвристическое средство, начнется самосознание науки (Френсис Бэкон). В основе алхимии лежит нечто, независимое от той культуры, с которой она

соприкоснулась, а соприкоснувшись, осталась в ней жить. Не исключено, что алхимия стала своеобразной модой средневековья. В таком случае, изменяясь в лоне средневековья, не оказала ли алхимия на средневековое мышление влияния, направив

его по каналам, подготовленным спецификой предмета, ставшего «внутрикультурным фрагментом» средневековья. Алхимия — и экран средневекового мышления, и активная форма воздействия на это мышление? Характерные черты средневекового мышления в алхимической деятельности выражены в окостеневших, вырожденных формах.

«Алхимия — «декаданс» канонического средневековья. Именно поэтому на всем алхимическом текстовом пространстве могут быть выявлены основные трудности «ортодоксального» средневекового мышления, скрытые в официальной культуре. Алхимия запечатлевает и детство, и дряхлость культуры средних веков, выступает постоянным критиком, суля при этом возрожденческое обновление» [1].

  

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Алхимия — неотъемлемая часть средневековой культуры, но часть особенная: полифункциональная, синтетическая. Она образовалась из накопленного веками практического опыта металлургии, техники, медицины переплетенного с магией, неоплатонизма с его Единым, культовой обрядностью. В ней, как в зеркале,

отражается магистральное движение средневековой мысли. Рядом со средневековым восприятием мира, в основе которого лежало магическое, зарождалась и развивалась новая система мировосприятия, нацеленная на научное знание, вполне проявившаяся в философии века Просвещения. Нужно понимать, что в средневековом обществе,

часто в одном и том же человеке, две эти системы не только сосуществовали, но и вмещались одна в другую: в старую систему все больше проникала новая и постепенно подтачивала ее, создавая внутреннее напряжение, нарушая связность и

последовательность представлений. Помимо прикладной стороны, значение алхимии и в том, что она подвигала средние века к Новому времени. 

 

ЛИТЕРАТУРА

1. Рабинович В.Л. Образ мира в зеркале алхимии: от стихий и атомов древних

  до элементов Бойля. — М., Энергоиздат, 1981, 152 с.

2. Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. —М. Наука,

  1979, 391 с.

3. Джуа М. История химии. — М. Мир, 1975. с. 31-61

4. Возникновение и развитие химии с древнейших времен до XVII века. — М.

  Наука, 1979, 425 с.

5. Оствальд Д. Эволюция основных проблем химии. — М.,1909, с.5

6. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — М., 1960, т.23, с. 142-143

7. Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. — М., 1956, с. 616–620

8. Юнг К. Алхимия снов; Четыре архетипа: Мать. Дух. Трикстер. Перерождение

  /Пер.с англ.и послесл.Семиры. — СПб.,Thimothy 1997, 351 с.

9. Холл М.П. Энциклопедическое изложение масонской, герметической,

  каббалистической и розенкрейцеровской символической философии.   Новосибирск,

  В.О., «Наука», 1993, 714 с.

10. Менделеев Д.И. Соч. — М.–Л., Изд-во АН СССР, 1949, т. 15 с. 357–358

11. Крицман В.А. Книга для чтения по неорганической химии. — М. Просвещение,

    1974, с. 21-30

12. Фигуровский Н.А. Очерк общей истории химии от древнейших времен до начала

    XIX века. — М. Наука, 1969,ч.1, с.59

13. Аверинцев С.С. Золото в системе ранневизантийской культуры. – В кн.:

    Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа: искусство и культура. —

    М., 1973, с.50

 

Архетип и символ. Введение в религиозно-психологическую проблематику алхимии – Гуманитарный портал

Что касается содержания нижеследующих исследований, то для знатока комплексной психологии вступительные замечания, вероятно, излишни. Но для читателя-неспециалиста, который приступает к этому чтению неподготовленным, пожалуй, нужны некоторые вводные пояснения. Понятие «процесс индивидуации», с одной стороны, и алхимия — с другой, суть вещи, которые, кажется, настолько далеки друг от друга, что фантазии поначалу представляется невозможным вообразить связывающие их мосты. Такому читателю я чувствую себя обязанным дать разъяснение, в особенности потому, что в связи с публикацией моих лекций у меня есть некоторый опыт, заставляющий думать об известной беспомощности моих критиков.

То, что мне приходилось высказывать о сущности человеческой души, — это прежде всего наблюдения над человеком. Этим наблюдениям предъявляли упрёк в том, что в них речь идёт о неизвестном и труднодоступном опыте. Достопримечателен тот факт (с которым снова и снова приходится сталкиваться), что абсолютно всякий, даже самый последний профан, полагает, что он отлично разбирается в психологии, как будто душа — это как раз именно та область, которая хорошо знакома самым широким кругам. Любой настоящий знаток человеческой души согласится со мной, однако, если я скажу, что она (душа) относится к самому тёмному и таинственному из того, с чем мы встречаемся на опыте. Эти сферы никто никогда не изведает до конца.

Нет в моей практической деятельности почти ни дня, чтобы я не столкнулся с чем-то новым и неожиданным. Конечно, мой опыт — это не повседневности, лежащие на поверхности. Но для любого психотерапевта, который занимается этой специальной областью, он находится в достижимой близости. Поэтому-то мне кажется по меньшей мере странным, когда неизвестность сообщенных опытов вменяют мне в упрек. Я не чувствую себя ответственным за то, что познания профанов в психологии недостаточны.

В аналитическом процессе, то есть в диалектическом разборе между сознанием и бессознательным, имеет место некоторое развитие, продвижение вперёд к цели или концу, трудно постижимая природа которого занимала меня в течение многих лет. Психическое лечение на всех возможных стадиях развития приходит к концу, никогда не вызывая при этом ощущения того, что тем самым достигнута уже и цель. Типичные временные завершения имеют место:

  • по получении доброго совета;
  • по совершении более или менее полной, но во всяком случае удовлетворительной исповеди;
  • по познании до тех пор неосознанного, но существенного содержания, осознание которого имеет следствием новые побуждения к жизни или деятельности;
  • после достигнутого долгим трудом освобождения от остатков детской психологии;
  • после выработки нового, рационального приспособления к, может быть, трудным или непривычным условиям среды;
  • по исчезновении мучительных симптомов;
  • по наступлении позитивного поворота в судьбе, как то: экзамена, обручения, свадьбы, развода, смены профессии и так далее;
  • по получении вновь открытого ощущения принадлежности к какому-либо религиозному исповеданию, или по обращении;
  • по начавшемся возведении практической жизненной философии («философии» в античном смысле).

Хотя в этом перечне можно было бы привести ещё больше модификаций и добавлений, он в общем и целом может характеризовать наиглавные ситуации, в которых аналитический или психотерапевтический процесс достигает предварительного или, при случае, даже определённого завершения. Как показывает опыт, имеется, однако, относительно большое количество пациентов, для которых внешнее окончание работы с врачом ни в коем случае не означает одновременно конца аналитического процесса. Скорее, критический разбор бессознательного идёт дальше, а именно, примерно в том смысле, как у тех, которые свою работу с врачом не закончили. Иногда снова встречаешь таких пациентов спустя годы и выслушиваешь часто достопримечательные истории о поворотах в их судьбах. Такие опыты поначалу утвердили меня во мнении, что в душе имеет место, так сказать, независимый от внешних условий, целенаправленный процесс, и освободили меня от опасения, что я сам могу быть единственной причиной несобственного (а потому, может быть, противного природе) психического события. Это опасение не было напрасным, поскольку некоторые пациенты не дают ни одному аргументу девяти названных категорий склонить себя к окончанию аналитической работы, даже посредством религиозного обращения, не говоря уж о столь очевидном исчезновении невротических симптомов. Именно случаи последнего рода сделали для меня очевидным, что лечение неврозов затрагивает проблему, которая выходит далеко за рамки только-врачебного и для которой только-медицинское знание невозможно признать достаточным.

В память о почти уже полувековой давности начальных временах анализа с их псевдобиологическими установками и обесцениванием процесса душевного развития выжидание в аналитической работе любят называть «бегством от жизни», «перенашиванием плода», «автоэротизмом» и подобными нелюбезными выражениями. Поскольку все вещи в принципе должны рассматриваться с двух сторон, то негативная оценка в жизненном смысле допустима только тогда, когда доказано, что, и действительно, в так называемой «подвешенности» вовсе нельзя найти ничего позитивного. Понятная нетерпеливость врача сама по себе ещё ничего не доказывает. Только благодаря несказанному терпению исследователя новой науке удалось построить углублённое понимание сущности души, и известные неожиданные терапевтические результаты должны быть обязаны жертвенному упорству врача.

Неоправданно негативное отношение вдобавок к этому несерьёзно, а иногда и вредно, и вызывает подозрение в завуалированной некомпетентности, если вообще не в попытке избежать ответственности и полного столкновения. Ибо раз аналитическая работа раньше или позже неизбежно становится человечным разбором между Я и Ты и Ты и Я, по ту сторону всех слишком человеческих отговорок, то не только легко может случиться, но и необходимым образом дело идёт к тому, что оно непосредственно затрагивает и даже проникает до глубоких основ как пациента, как и врача.

Нельзя дотронуться до огня или до яда, не схватив хоть толику их через незащищённые места; ибо истинный врач никогда не стоит рядом, но всегда — внутри.

Так называемая подвешенность 95 может быть для обеих сторон нежелательной, неприемлемой, даже невыносимой, не будучи негативной в жизненном смысле. Наоборот, она может оказаться даже позитивно оцениваемым «hang on» (англ. «подвешенность на…»), которое хотя и означает, с одной стороны, мнимо непреодолимую трудность, но, с другой стороны, именно поэтому представляет ту единственную в своём роде ситуацию, которая требует великого напряжения и потому вызывает на свет божий целостного человека. Вообще, можно сказать, что, с одной стороны, пациент бессознательно или с твёрдой уверенностью пытается решить проблему, в конечном итоге оказывающуюся неразрешимой, и что, с другой стороны, искусство или техника врача делает всё, что в его силах, чтобы ему в этом помочь. «Наука исследует целостного человека» — восклицает древний алхимик. Именно этот «человек целостный» и есть искомое. Усилия врача, так же как и поиски пациента, нацелены на того сокровенного, ещё не манифестированного «целостного» человека, который является вместе с тем человеком величайшим и будущим.

Правильный путь к целостности состоит, однако, — к сожалению, — в обусловленных судьбой обходах и блужданиях. Это «самая длинная дорога», не прямая, но связующая противоположности змеистая линия, напоминающая путеуказующий кадукей, тропа, лабиринтовая переплетённость которой не лишена ужаса. На этом пути осуществляются те опыты, которые любят называть «труднодоступными».

Их недоступность основывается на том, что они дорогостоящи: требуют того, чего больше всего боятся, а именно той целостности, которая хотя и не сходит с уст и о которой бесконечно теоретизируют, но которую в реальности обходят стороной так далеко, как можно 96. Бесконечно милее обычай «купейной психологии», когда одна полка не знает, что творится на других.

Боюсь, что за такое состояние вещей нужно считать ответственным не только неразумие и бессилие единиц, но и всеобщее душевное воспитание европейца. Это воспитание не только подлежит компетенции, но и составляет суть доминирующих религий; ибо только они, и прежде всего — рационалистические системы, относятся к внешнему и внутреннему человеку одинаково. Можно упрекать христианство в отстающем развитии, желая извинить собственную недостаточность. Я не хочу впасть в ошибку, приписывая это вещам, за которые ответственна в первую очередь человеческая неумелость. Я говорю поэтому не о сокровеннейшем и лучшем разуме христианства, но о легкомыслии и о фатальном непонимании, которые очевидны для всех. Требование «подражания»

Христу, а именно требование следовать образцу и уподобляться ему, должно иметь целью развитие и возвышение собственно человека — внутреннего человека, а становится для поверхностного и склонного к механической формулообразности верующего внестоящим объектом культа, которому как раз посредством почитания воздвигается препятствие для того, чтобы проникать в глубины души и претворять последние в образец соответствующей целостности. Тем самым божественный посредник как образ остаётся снаружи, а человек — фрагментом, незатронутым в своей глубочайшей природе.

Конечно, Христу можно подражать вплоть до стигматизации, но при этом подражающий даже приблизительно не следует образцу и его смыслу. Ибо речь идёт не о простом подражании, которое-то и оставляет человека непреображённым и тем самым является простым артефактом 97. Скорее, речь идёт о воплощении образца собственными средствами в сфере индивидуальной жизни. Правда, не следует упускать из виду, что даже в ложно понятом подражании присутствует — при известных обстоятельствах — мощное моральное усилие, которое, несмотря на то, что подлинная цель не достигнута, обладает заслугой полной отдачи высочайшей ценности, хотя и представленной чисто внешне. Вполне вероятно, что кто-то переживает предчувствие своей целостности именно в своём тотальном усилии и благодаря ему, с ощущением благодати, которое свойственно такому переживанию.

Неверно понятому, чисто внешнему пониманию «подражания» Христу хорошо соответствует одно европейское предубеждение, которое показывает разницу между западной и восточной манерами.

Западный человек околдован «десятью тысячами вещей»; он видит отдельное, он в плену у «Я» и вещи и пребывает без сознания о глубоком корне всяческого бытия. Зато восточный человек переживает мир отдельных вещей и даже собственное «Я» как сон и сущностно укоренён в праоснове, которая притягивает его столь сильно, что его соотнесённость с миром релятивизирована в степени, для нас зачастую непонятной. Западная, объективирующая манера склонна к тому, чтобы оставлять Христа как «образец» в его предметном аспекте и тем самым лишать его таинственной соотнесённости с внутренним человеком. Это предубеждение даёт повод, например, протестантским интерпретаторам толковать относящееся к Царству Божьему «подчиняясь Богу» как «между вами» вместо «в вас». Тем самым ещё ничего не сказано о том, что западная манера имеет силу. Ведь мы и так убеждены в этом. Зато когда пытаются критически разобраться с восточным человеком (что вменяется в обязанность именно психологу), то от известного сомнения можно отделаться лишь с большим трудом.

Кому позволяет совесть, тот может, совершив над собой усилие, решиться и тем самым, может быть неумышленно, сделаться «судьёй мира». Лично я предпочитаю драгоценный дар сомнения, ибо он оставляет в неприкосновенности чистоту неизмеримого явления.

Христос-образец взял на себя грех мира. Но если это чисто внешний акт, то и грех отдельного человека остаётся внешним, а тем самым этот человек является фрагментом больше, чем когда-либо, ибо легкомысленное непонимание открывает для него удобный путь буквальным образом «сбросить на Него» свои грехи и тем уйти от более глубокой ответственности, что противоречит духу христианства. Эта формалистика и эта беспринципность не только были одной из причин Реформации, но имеют место и внутри самого протестантизма. Если величайшая ценность (Христос) и величайшая антиценность (грех) находятся вовне, то душа пуста: в ней нет самого низкого и самого высокого.

Восточной манере (в особенности индийской) свойственно обратное: всё самое высокое и самое низкое заключено в «трансцендентальном» субъекте. Благодаря этому значение «атмана», самости неизмеримо возрастает. А у человека Запада ценность самости падает до нулевой отметки. Отсюда происходит общая для Запада недооценка души. Кто говорит о действительности души, того упрекают в «психологизме».

Взгляд, согласно которому существуют психические факторы, соответствующие божественным очертаниям, считается обесцениванием последних. Было бы кощунством полагать, что религиозное переживание есть психический процесс; ибо — так аргументируют — оно «не только психологическое».

Психическое есть только природа, и потому оно не может породить ничего религиозного, как считается. При этом такие критики ни мгновение не колеблются объявить все религии — за исключением собственной — порождёнными природой души. Примечательно, что две теологические рецензии на мою книгу «Психология и религия» — одна католическая, другая протестантская — умышленно обошли вниманием моё доказательство психического происхождения религиозных феноменов.

По этому поводу и впрямь следовало бы спросить: откуда взялась насчёт души такая твёрдая уверенность, которая позволяет говорить «лишь душевный?» Так говорит и думает именно человек Запада, душа которого явно «лишена достоинства». Если бы она обладала многим, то о ней можно было бы говорить с почтением. Но так как этого никто не делает, то отсюда можно заключить, что в ней и нет никакой ценности. Правда, это не фатально и имеет место не всегда и не везде, а только там, где в душу ничего не вложено, а «Бога держат снаружи». Время от времени немного больше Майстера Экхарта 98 было бы полезно!

Исключительно религиозная проекция может отнять у души её ценности, так что она вследствие опустошения не сможет больше развиваться, а останется в бессознательном состоянии. К тому же, она впадает в иллюзию, будто источник всяческих неприятностей находится вовне, и потому уже не возникает вопроса о том, как и где она сама этому способствовала. Душа представляется уже настолько незначительной, что почти не учитывается её способность к злу, не говоря уже о добре.

Но если душа выходит из игры, то религиозная жизнь застывает во внешнем и превращается в хлам формул. Как ни представлять себе отношения Бога и души, несомненно одно: что душа не может быть никаким «только», но имеет достоинство сущности, которой дано осознавать своё отношение к божественному. И хотя это только отношение капли к морю, но и самого моря не было бы без множества капель. Догматически установленное бессмертие души возвышает её над физической конечностью человека и делает её участницей в сверхприродном качестве. По значимости она тем самым многим превосходит смертного сознающего человека, так что, собственно говоря, христианину должно бы быть запрещено рассматривать душу как «только» 99.

Как глаз — солнцу, так и душа соответствует Богу. Душа не исчерпывается нашим сознанием, и потому смешно, когда мы говорим о душевных вещах в покровительственном или пренебрежительном тоне. Даже верующий христианин не ведает сокровенных стезей Бога и предоставляет Богу самому решать, воздействовать ли на человека извне или изнутри, через душу. Верующий ведь не может оспаривать тот факт, что существуют «Богом посланные сны» и душевные прозрения, которые нельзя свести ни к каким внешним причинам. Было бы кощунственным утверждать, что Бог может открывать себя повсюду, а как раз в человеческой душе не может. Безусловно, интимность отношения между Богом и душой заранее исключает какую бы то ни было недооценку души 100. Было бы, может быть, чересчур смело говорить об отношении родства; но во всех случаях душа должна иметь в себе возможность отношения, то есть соответствия сущности Бога, иначе взаимосвязь никогда не могла бы быть установлена 101. Это соответствие и есть, психологически говоря, архетип образа Бога.

Любой архетип способен к бесконечному развитию и усложнению. Поэтому возможно, что он развит больше или меньше. Во внешней форме религии, где главное — во внешних очертаниях (где речь идёт, таким образом, о более или менее совершенной проекции), архетип тождествен поверхностным представлениям, но остаётся неосознанным как душевный фактор. Если бессознательное содержание настолько вытеснено образом проекции, то оно исключается из общежития с сознанием и влияния на него. Тем самым оно в большой мере платит собственной жизнью, потому что блокируется в естественной для него деятельности по устроению сознания; и больше того: оно пребывает неизменным в своей первоначальной форме, ибо в бессознательном ничто не изменяется. Начиная с некоторого момента, оно даже демонстрирует склонность к регрессии на более низкие и более архаичные ступени. Поэтому может случиться, что христианин, хотя он и верит во всякие священные фигуры, в глубинах души остаётся неразвитым и застывшим, потому что у него «весь Бог снаружи» и он не распознает Бога в душе. Его решающие мотивы и его основополагающие интересы и побуждения выходят из неразвитой и бессознательной души, языческой и архаичной как никогда, а ни в коей мере не из сферы христианства. Истинность этого утверждения доказывается не только жизнью отдельного человека, но и сложением отдельных жизней в народ. Великие события нашего мира, которые задуманы и осуществлены людьми, дышат не духом христианства, а духом неприкрашенного варварства. Эти дела происходят из оставшегося архаичным душевного склада, даже далеко не имеющего ничего общего с христианством. Как не без доли правды полагает церковь, это

“semel credidisse» («раз и навсегда уверовав») оставляет определённые следы. Но в великих, определяющих явлениях эти следы обнаружить нельзя. Христианская культура в ужасающих масштабах выказала себя пустой: это пустой блеск; а внутренний человек остался незатронутым и потому не изменился. Такое состояние души не соответствует верующему только внешне. Христианин в своей душе не поспел за внешним развитием. Естественно, здесь все внешне в образе и слове, в церкви и в Библии. А внутри ничего нет. В глубинах со всей силой правят архаические божества; иными словами, внутреннее соответствие внешнему образу Бога неразвито из-за недостатка душевной культуры, а потому коснеет в варварстве.

Хотя христианское воспитание и сделало всё, что в человеческих силах, этого оказалось недостаточно. Слишком немногие узнали, что божественные очертания составляют интимнейшую собственность собственной души. Некий Христос встретился им (остальным) только снаружи, но никогда не выходил навстречу из собственной души. Поэтому там все ещё господствует мрачное варварство, которое захлестывает так называемый христианский культурный мир отчасти с больше не скрываемой недвусмысленностью, а отчасти — облачившись в слишком уж изношенные покровы.

Применявшимися до сих пор средствами не удалось христианизировать душу до такой степени, чтобы хотя бы самые элементарные требования христианской этики возымели хоть сколько-нибудь решающее воздействие на главные запросы европейца-христианина. Хотя христианская миссия и проповедует Евангелие убогим и нагим варварам, но внутренние варвары, населяющие Европу, ещё ничего не восприняли от христианства. Христианство силою обстоятельств вынуждено начать все сначала, если оно вообще когда-нибудь выполнит свою великую воспитательную миссию. Покуда религия остаётся только верой и внешней формой, а религиозная функция не стала опытом собственной души, не выйдет ничего толкового. Ещё предстоит понять, что «великое таинство» 102 коренится не просто в собственном существовании, но и преимущественно в человеческой душе. Кто не познал этого на опыте, тот может быть учёным мужем в теологии; но о религии он не имеет ни малейшего представления, а ещё меньше — о воспитании человека.

Но когда я доказываю, что душа естественным образом обладает религиозной функцией 103 и когда я требую, чтобы главнейшей задачей всякого воспитания (взрослых) было переведение того самого архетипа образа Бога, то есть его излучений и воздействий, в сознание, тогда-то именно теология и толкает меня под руку и изобличает меня в «психологизме». Если бы в душе не заключались, в соответствии с опытом, высокие ценности (без ущерба для в любом случае имеющейся там «души, сделанной в подражание»), то психология не интересовала бы меня ни в малейшей степени, потому что душа была бы тогда не что иное как ничтожный чад. Но я знаю из тысячекратного опыта, что она таковым не является, а что, скорее, она содержит в себе соответствия всех тех вещей, которые сформулированы догмой, и ещё кое-что сверх того, что именно и делает душу способной быть тем оком, коему определено созерцать свет.

А для того потребен необъятный объём и глубина неисследимая. Меня упрекали в «оббжении души».

Не я — сам Бог оббжил ее! Не я приписал душе религиозную функцию, но я предъявил факты, которые доказывают, что душа по природе религиозна, то есть обладает религиозной функцией: функцией, которую я не привнёс и не приписал, но которую она сама из себя производит, не будучи побуждаема к тому какими-либо мнениями или внушениями. В прямо-таки трагическом ослеплении эти теологи не углядели, что речь не о том, чтобы доказывать существование света, а о том, что есть слепцы, которые не ведают, что их очи способны видеть. Следовало бы когда-нибудь заметить, наконец, что бесполезно хвалить свет и проповедовать его, когда никто не умеет видеть его. Было бы много нужнее прививать человеку искусство зрения. Ведь очевидно же, что слишком многие неспособны установить связь между священными фигурами и своими собственными душами; то есть они не умеют видеть, что соответствующие образы дремлют в их собственном бессознательном и в какой мере. Чтобы сделать возможным это внутреннее созерцание, нужно расчистить путь для умения видеть. Как можно достичь этого без психологии, то есть не затрагивая душу, для меня, откровенно говоря, непостижимо 104.

Другое, настолько же тяжкое по последствиям непонимание, состоит в том, что психологии приписывают намерение создавать как можно более еретические новые учения. Когда слепому постепенно прививают зрение, не следует ожидать, что он тотчас орлиным взором увидит новые истины. Надо радоваться, если он вообще что-нибудь увидит, и более или менее сможет понять, что он видит. Психология занимается актом зрения, а не конструированием новых религиозных истин, и это когда уже существующие учения ещё не распознаны и не поняты. В вещах религиозных, как известно, нельзя понять то, что не было предметом внутреннего опыта. Лишь во внутреннем опыте обнаруживается отношение души к внешним образом предъявленному и проповеданному — как отношения родства или соответствия, примерно такие, как между «женихом» и «невестой» 105. Но когда я поэтому говорю как психолог, что Бог — это архетип, то под этим я имею в виду тот тип в душе, который, как известно, происходит от термина «удар», «отпечаток». Уже слово «архетип» предполагает наличие того, что даёт отпечаток.

Психология как наука о душе должна была ограничиться своим предметом и остерегаться перешагивать свои границы, высказывая, например, метафизические утверждения или символы веры.

Даже если бы ей пришлось полагать Бога лишь как гипотетическую причину, она бы имплицитно требовала возможности доказательства бытия Бога, а тем самым абсолютно недопустимым образом превышала бы свою компетенцию. Наука может быть только наукой; не существует «научных» вероисповеданий и подобных «противоречий в определении». Мы просто не знаем, откуда в конечном итоге следует выводить этот архетип, и так же мало мы знаем о происхождении души. Компетенция психологии как опытной науки простирается лишь настолько, чтобы констатировать, справедливо или нет характеризовать найденный в душе на основе сравнительного исследования тип, например, как «образ Бога». Этим о возможном существовании Бога ничего не сказано — ни позитивно, ни негативно, так же как архетип «героя» нимало не предполагает наличия такового.

Когда моё психологическое исследование доказывает наличие определённых психологических типов и их аналогий с известными религиозными представлениями, то тем самым открывается возможность доступа к тем опытно познаваемым содержаниям, которые очевидно и непреложно образуют эмпирически доступные основания религиозного опыта. Верующему человеку предоставлено выбирать, какие метафизические объяснения происхождения этих образов принимать, но принимать не интеллектом, который обязан непосредственно держаться принципов научного объяснения и избегать любого превышения возможностей знания. Никто не может воспрепятствовать вере в качестве первой причины признать Бога, Пурушу, Атмана или Дао, и тем самым в целом снять, в конце концов, неудовлетворённость человека. Наука прилежно трудится; она не штурмует небеса.

И если она пустится в отчаянные авантюры, то тем самым подрубит сук, на котором сидит.

Ведь факт, что познание и опыт, исходя из наличия этих внутренних образов, открывают для разума, так же как и для чувств, доступ к тем другим образам, которые предполагает религиозное учение о человеке. Тем самым психология делает как раз противоположное тому, в чём её упрекают: она создаёт возможности для лучшего понимания того, что есть, она открывает глаза на смысловое содержание догм; она-то как раз и не разрушает, она предлагает опустевшему дому новых жильцов.

Я могу подтвердить это многократным опытом: отпавшие или охладевшие к вере люди самых разных исповеданий находили новый подход к своим старым истинам; меж ними было немало католиков. Даже один парс вновь нашёл путь к зороастрийскому храму огня, из чего можно заключить об объективности моей точки зрения.

Но именно в этой объективности мою психологию упрекают всего сильнее: она, мол, не решается на то или другое определённое религиозное учение. Не предвосхищая изложения моего субъективного убеждения, я хотел бы поставить вопрос: разве не мыслимо, что можно принять какое-либо одно решение, если не брать на себя роль «богоборца» 106, но выразительно отказываться от такой субъективности и, например, питать веру в то, что Бог выразил себя на многих языках и в многообразных проявлениях и что все эти выражения истинны?

Выдвигаемое с христианской стороны основное возражение — что ведь невозможно, чтобы абсолютно противоречащие высказывания были истинными, должно позволить вежливо осведомиться у себя: а один равен трем? Как три может быть одним? Может ли мать быть девой? И так далее. Разве не видно было до сих пор, что все религиозные высказывания содержат в себе логические противоречия и принципиально недопустимые утверждения, — какое там! — что это составляет даже суть религиозного высказывания. В пользу этого у нас есть признание Тертуллиана: «И умер Сын Божий, что безусловно вероятно, потому что нелепо. И, погребённый, воскрес; это верно, потому что невозможно». Если христианство призывает верить в такие противоречия, то можно же, мне кажется, не отвергать того, кто принимает несколько более сильных парадоксов. Парадоксальность поразительным образом принадлежит к высокому духовному достоянию; зато однозначность — признак слабости. Поэтому внутренне оскудевает та религия, которая теряет или ослабляет свои парадоксы; а их усиление обогащает, ибо только парадоксальное может приблизительно уловить полноту жизни; однозначность и непротиворечивость же односторонни и потому не годятся, чтобы выражать неуловимое.

Не у каждого есть сила духа Тертуллиана, который не только умел открыто мириться с парадоксальностью, но для которого она означала даже наивысшую религиозную достоверность.

Гигантское количество духовно слабых делает парадоксальность опасной. Покуда её заочно принимают в виде ничем не озабоченной самоочевидности, и покуда она остаётся привычным аспектом жизни, она неопасна. Но когда какому-нибудь недостаточно развитому интеллекту (который, как известно, всегда о себе самого высокого мнения) втемяшится сделать парадоксальность высказывания веры предметом своего столь же обстоятельного, сколь и импотентного раздумья, то не успеешь и глазом моргнуть, как он разразится иконоборческим гомерическим хохотом и станет показывать пальцем на все неприкрытые нелепости таинства. Со времён французского Просвещения дело живо набрало силу; ибо если уж этот мелкоформатный разум, который не выносит парадоксов, проснулся, никакая проповедь не уложит его спать обратно. После этого возникает новая задача: а именно, постепенно возвести этот ещё недоразвитый разум на более высокую ступень и умножить число тех, которые, по меньшей мере, способны подозревать, каков объём парадоксальной истины. Если этого нет, можно считать, что духовный подход к христианству всё равно что завален. Просто больше не понимают, что может иметься в виду под парадоксальностью догмы, и чем более поверхностным становится её восприятие, тем больше шокирует её иррациональный облик, а, в конце концов, она вообще выходит из употребления как курьёзный реликт прошедшего. Насколько такое развитие означает духовную потерю, трудно оценимую по своим масштабам, остаётся непостижимым для затронутого ей, потому что он ведь никогда не пережил священные образы как собственное внутреннее достояние, и никогда не осознал их родство со своей собственной душевной структурой.

Но как раз это необходимое знание может предоставить ему психология бессознательного, причём особенно ценна именно её научная объективность. Если бы психология была связана конфессионально, то она не могла бы и не имела права давать возможность индивидуальному бессознательному ту свободу действий, которая является непременным предусловием для продуцирования архетипов. А это как раз та спонтанность архетипических содержаний, которая способна убеждать. Предубеждённое вмешательство, напротив, блокирует объективный опыт. Если теолог действительно верит во всемогущество Божье, с одной стороны, и в общезначимость догм — с другой, то почему он тогда не может принять за вероятное то, что из души говорит Бог? Откуда такой страх перед психологией?

Или душа должна считаться (совершенно уж недогматически) прямо-таки адом, откуда доносятся только голоса демонов? Если бы это действительно было так, то и такое положение дел было бы не менее убедительным; ибо, как известно, реальность зла, воспринятая с ужасом, послужила причиной обращения по крайней мере стольких же людей, как и переживание добра.

Архетипы бессознательного суть эмпирически доказуемые соответствия религиозных догм.

Герменевтический язык отцов — для церкви богатый кладезь аналогий с продуктами индивидуальной спонтанности, которыми занимается психология. То, что высказывается бессознательным, не есть никакой произвол и никакая субъективность, а есть явление или определённый факт, так же как в каких-нибудь природных вещах. Само собой понятно, что выражения бессознательного сформулированы естественным образом, а не догматически, точно так же как в патриотическом аллегоризме, который втягивает природу во всём её объёме в сферу своих амплификаций 107. И если здесь имеются поразительные «аллегории» Христа, то мы находим подобное и в психологии бессознательного. Различие же состоит в том, что патриотическая аллегория главным образом имеет в виду Христа, в то время как психический архетип довлеет себе и потому должен толковаться смотря по времени, месту и обстановке. На Западе он реализуется через догматический образ Христа, на Востоке — через Пурушу, Атмана, Хираньягарбху, Будду и так далее. Религиозная точка зрения смещает акцент — это и понятно — на чеканящую печать, психология же как наука — на только для неё ощутимую чеканку. Религиозная точка зрения рассматривает этот тип как действие печати; научная же — как символ неизвестного и неуловимого для него содержания.

А поскольку этот тип неопределённее и многостороннее любой религиозной предпосылки, то психология вынуждается своим эмпирическим материалом выражать его через термин, который не связан ни временем, ни местом, ни обстоятельствами. Если бы этот тип, например, во всех деталях совмещался с догматическим образом Христа и не содержал бы в себе определений, которые выходили бы за эти пределы, то тогда на него надо было бы смотреть как на точное отображение этого догматического образа и называть соответственно этому. Тогда этот тип совпал бы с Христом.

Но на деле так не бывает именно потому, что бессознательное, как в случае с аллегоризмом отцов церкви, создаёт ещё и много других, не содержащихся явно в догматической формуле, определений, которые включают в этот тип, например, нехристианские персонажи, как вышеупомянутые. Но и эти персонажи не исчерпывают неопределённости архетипа. Вообще немыслимо, чтобы существовал какой-нибудь определённый персонаж, который выражал бы архетипическую неопределённость.

Вследствие этого я чувствую побуждение дать соответствующему архетипу психологическое наименование «самость», каковое понятие, с одной стороны, достаточно определённо, чтобы быть средством воплощения идеала человеческой целостности, а с другой стороны, достаточно неопределённо, чтобы выражать неописуемость и неопределённость этой целостности. Парадоксальные качества этого понятия согласуются с тем фактом, что эта целостность отчасти состоит из сознательного, а отчасти — из бессознательного человека. Но границы и определения последнего не могут быть указаны. В научном языке «самость» поэтому указывает не на Христа и не на Будду, а на целостность соответствующих образов, и каждый такой образ есть символ самости. Такой способ выражения является мыслительной необходимостью научной психологии и никоим образом не означает трансцендентальной предубеждённости. Наоборот, эта объективная позиция предоставляет, как указано выше, одному — решение для определения «Христос», другому — для «Будды» и так далее. Кого раздражает такая объективность, тот пусть поразмыслит о том, что без неё невозможна наука. Но если он всё равно оспаривает право психологии на объективность, то тем самым делает анахроничную попытку лишить жизни науку. Даже если такая безумная попытка удалась бы, то тем самым ещё больше усилилось бы отчуждение — только теперь уже катастрофическое — между мирским разумом, с одной стороны, и церковью и религией — с другой. Для науки не только понятно, но и является абсолютным «смыслом существования», что она почти целиком концентрируется на своём предмете.

Поскольку понятие «самости» представляет для психологии главный интерес, то она, естественно, мыслит в направлении, противоположном теологии. Для первой религиозные образы указывают на самость; для последней, наоборот, самость указывает на её собственное центральное представление; иными словами, психологическая самость может пониматься теологией только как «аллегория» Христа.

Эта противоположность, конечно, возмутительна, но без неё, к сожалению, нельзя обойтись, если вообще не отказывать психологии в праве на существование. Поэтому я выступаю в пользу терпимости, на что психологии нетрудно решиться, потому что как у науки у неё нет никаких тоталитарных притязаний.

«Символ Христа» для психологии — предмет наинаиболее важный, поскольку наряду с образом Будды является, может быть, наиболее развитым и дифференцированным символом самости. Мы определяем это по масштабам и содержанию имеющихся высказываний о Христе, которые в удивительно высокой степени соответствуют психологической феноменологии самости, хотя и не заключают в себе всех аспектов этого архетипа. Необозримо обширный объём этого явления может расцениваться как недостаток определённости религиозного персонажа. Однако высказывать оценочные суждения никоим образом не входит в задачу науки. Самость не только неопределённа, но и парадоксальным образом содержит в себе черты определённости, даже неповторимости. В этом, пожалуй, одна из причин того, что именно те религии, которые имели в основателях исторических личностей, стали мировыми религиями, каковы христианство, буддизм и ислам. Привлечение неповторимых человеческих личностей (а в особенности в сочетании с неопределяемой божественной природой) как раз согласуется с абсолютно индивидуальным характером самости, которая связует неповторимое с вечным, и отдельное — с максимально всеобщим. Самость есть объединение противоположностей. Тем самым этот символ в самом существенном отличается от христианского. Андрогинность Христа — наиболее незначительная уступка церкви проблематике противоположного. Противоположности света и добра, с одной стороны, и тьмы и зла — с другой, предоставлено быть открытым конфликтом, причём Христос выступает как просто благо, а контрагент Христа, черт, — как зло. Эта противоположность и есть подлинная мировая проблема, которая пока ещё остаётся нерешённой. Самость, однако, — абсолютная парадоксальность, потому что она в любом отношении является тезисом и антитезисом, а заодно и синтезом. (Психология даёт обильное количество подтверждений этого положения. Но я не могу привести их здесь в развёрнутом виде. Я отсылаю знатоков этих материй к символике мандалы.)

Архетип, сближенный с сознанием благодаря исследованию бессознательного, устраивает поэтому индивидууму очную ставку с бездонной противоречивостью человеческой природы, и ему становится доступным совершенно непосредственное переживание света и мрака, Христа и черта. Речь идёт, разумеется, в лучшем или в худшем случае только о создании возможности, а не о гарантиях осуществления, ибо переживаний этого рода нельзя с необходимостью достичь нашими человеческими средствами. Нужно принять при этом во внимание факторы, неподвластные нашему контролю.

Переживание противоположности не имеет ничего общего ни с интеллектуальным прозрением, ни с заимствованием. Скорее, можно было бы назвать это судьбой. Такое переживание одному доказывает правду Христа, другому — правду Будды, и притом вплоть до полной очевидности. Без переживания этой противоречивости нет опыта целостности, а тем самым нет и внутреннего доступа к священным образам. На этом основании христианство по праву настаивает на греховности и на наследственном грехе — с очевидным намерением по меньшей мере снаружи набросать очертания той самой пропасти космической противоречивости в каждом индивидууме. Более или менее пробудившемуся разуму, напротив, этот метод безусловно отказывает, потому что он просто больше не верит в учение и, мало того, считает его абсурдным. Такой-то разум исключительно однозначен и остаётся при своей «нелепости таинства». Он как небо от земли далёк от тертуллиановой антиномичности: ведь он вообще не в состоянии выносить страданий такой противоречивости. Известно, что суровыми экзерцициями и некими миссионерскими проповедями с католической стороны и определённого рода протестантским воспитанием с его вынюхиванием грехов были вызваны душевные травмы, которые вели не в Царствие Небесное, а на врачебный приём. Хотя проникновение-то в противоречивость как раз и необходимо, лишь немногие на практике могут выдерживать его — обстоятельство, которое не ускользнуло от опыта исповеди. Паллиативной реакцией на это является столь часто и с различных сторон критикованный моральный пробабилизм 108, который пытается предотвратить подавленность с помощью греха 109. Как ни подходить к этому явлению, ясно все же одно — и это факт, — что в нём наряду с прочим присутствует изрядная доля человечности и понимание человеческого несовершенства, которые компенсируют невыносимость антиномии. Чудовищный парадокс упорного утверждения первородного греха, с одной стороны, и уступки, которые делает пробабилизм, — с другой, хорошо понятны психологу как необходимые следствия набросанной выше христианской проблематики противоположного — ведь в самости добро и зло ближе друг другу, чем однояйцевые близнецы! Реальность зла и его несоединимость с добром раздирают противоположности и неминуемо ведут к распятию и суспензированию (подвешиванию) всего живого. Поскольку «anima naturaliter Christiana» (лат. «душа от природы христианка»), то эти последствия должны наступить столь же неизбежно, как это случилось в жизни Иисуса: все мы должны быть «распяты со Христом», то есть суспензированы в моральных страданиях, что соответствует настоящему распятию. Практически это возможно, прежде всего, лишь приблизительно, и потом к тому же настолько невыносимо и несовместимо с жизнью, что обычный человек может позволить себе оказываться в таком состоянии только время от времени и максимально редко. Ибо как он мог бы при таком страдании быть ещё и обычным! Поэтому более или менее пробабилистская установка в отношении к проблеме зла неизбежна.

Тем самым правда самости, а именно подлинное единство добро — зло, конкретно выявляется в парадоксе: хотя грех есть нечто наиопаснейшее и наитягчайшее, он все же не настолько тяжел, чтобы нельзя было избежать его при помощи «пробабильных» доводов. При этом последнее — даже не безусловная распущенность или легкомыслие, а просто практическая жизненная необходимость.

Практика исповеди поступает как сама жизнь, которая успешно сопротивляется, чтобы не погибнуть в неразрешимой противоречивости. А конфликт всё равно продолжает существовать, что опять-таки соответствует антиномии самости, которая сама есть конфликт и единство.

Христианство возвысило антиномию добра и зла до уровня мировой проблемы, а посредством догматической формулировки этой противоположности — до абсолютного принципа. В этом пока неразрешённом конфликте христианин предстаёт как протагонист добра и участник мировой драмы.

Такое подражание Христу, если понимать его в самом глубоком смысле, означает страдание, которое для большинства совершенно невыносимо. Поэтому подражание Христу становится в жизни только условным и совсем не осуществляется, и пастырская практика церкви даже ощущает себя вынужденной «облегчить ношу Христа». А это означает весьма существенное выхолащивание жёсткости и остроты конфликта и тем самым практическую релятивизацию добра и зла. Добро равнозначно безусловному подражанию Христу, а зло — препятствованию ему. Моральная слабость и косность человека суть то, что сильнее всего препятствует этому подражанию, и как раз посредством их пробабилизм проявляет на практике понимание, которое может соответствовать христианскому терпению, милосердию и любви к ближнему, иногда, может быть, больше, чем образ мыслей тех, которые видят в этом только распущенность. Хотя пробабилистское устремление достойно присуждения ему ряда главных христианских добродетелей, нельзя все же не заметить, что оно препятствует страданию при подражании Христу, а тем самым лишает борьбу добра против зла её остроты, и смягчает её до выносимой степени. При этом происходит сближение с психическим архетипом самости, в котором и впрямь эта противоположность выступает в виде единства, и притом, как уже указывалось, не так, как в христианской символике, которая оставляет конфликт открытым. Для последней мир расколот «трещиной»: свет борется против мрака и горнее — против дольнего. Эти Двое не суть Одно, как и в психическом архетипе.

Хотя догма с ужасом отвергает мысль о том, что Двое суть Одно, но, как мы видели, предоставляет всё же религиозной практике возможность приблизительного осуществления естественного психологического символа — именно, символа в себе единой самости. Зато догма настаивает на том, что Трое суть Одно, но открещивается от того, что Четверо суть Одно. Нечетные числа, как известно, с древних времён не только у нас на Западе, но и в Китае, считались мужскими, а четные — женскими. Тем самым Троица — явно мужское Божество, и андрогинность Христа и особое место и возвышенность Богоматери не являются её полным эквивалентом. С этой, может быть, чуждой для читателя констатации мы подходим к центральной аксиоме алхимии, а именно к тезису Марии Профетиссы 110. «Единица становится Двумя, Двое — Тремя, а из Третьего выйдет Единое как Четвёртое». Как видно читателю уже из названия этой книги («Психология и алхимия»), в ней идёт речь о психологическом значении алхимии, то есть о проблеме, которая, за редкими исключениями, до сих пор не была предметом научного исследования. До недавнего времени наука занималась только историко-химическим аспектом алхимии, и лишь в малой степени — её философской и религиозной стороной. Значение алхимии для истории развития химии очевидно. Зато её исторически-духовное значение ещё столь неизвестно, что кажется почти невозможным немногими словами дать представление о том, в чём оно состоит. Поэтому в данном «Введении» я предпринял попытку изобразить ту религиозно-историческую и психологическую проблематику, в которую вплетена алхимическая тема. Алхимия представляет собой нечто вроде подводного течения по отношению к поверхности доминирующего христианства. Она соотносится с ним, как сон с сознанием, и подобно тому, как сон компенсирует конфликты сознания, так и она стремится заполнить те места, которые оставила зиять антагонистическая напряжённость христианства. Точнейшим образом это выражается, пожалуй, в той аксиоме, которая лейтмотивом проходит через почти на целых 1700 лет протянувшийся срок жизни, данный алхимии, а именно в цитированном выше тезисе Марии Профетиссы.

Здесь между нечётными числами христианской догматики протискиваются четные числа, которые означают женское, землю, подземное и даже само зло. Их персонификацией является «змей Меркурия» 111, дракон, который сам себя порождает и уничтожает и символически представляет «первую материю» 112.

Эта основополагающая мысль алхимии отсылает к Tehom 113, Тиамат 114 с её драконовским атрибутом, а тем самым — к матриархальному первобытному миру, который был преодолён — в теомахии мифа о Мардуке — мужским миром Отца. Этот всемирно-исторический поворот сознания в «мужскую» сторону был компенсирован прежде всего посредством хтонически-женского начала бессознательного.

Уже в некоторых дохристианских религиях дифференциация мужского выступала в виде спецификации Отец — Сын, каковое превращение получило затем в христианстве первостепенное значение. Если бы бессознательное было просто комплементарным, то оно сопровождало бы этот поворот сознания выдвижением Матери и Дочери, для которого в мифе о Деметре и Персефоне уже был готов нужный материал. Но оно предпочло, как показывает алхимия, тип Кибелы — Аттиса, а тем самым проявилось как не комплементарное, а компенсирующее. Так обнаруживается, что бессознательное не просто противоположно сознанию, но является более или менее модифицирующимся противником-партнёром («макрокосмическим сыном» 115). Тип Сына вызывает на свет из «хтонического» бессознательного в качестве дополняющего образа не Дочь, а опять-таки Сына. Этот достопримечательный факт, по всей видимости, совпадает с воплощением чисто духовного Бога в земной природе человека, что происходит благодаря зачатию Святым Духом во чреве Блаженной Девы. Так горнее, духовное, мужское склоняется над дольним, земным, женским, и в результате предшествующая отцовскому миру Мать, идя навстречу мужскому, при помощи инструмента человеческого духа («философии») производит на свет Сына, — не противоположность Христа, но его хтоническое соответствие, не богочеловека, но сказочное существо, единообразное с сущностью Праматери. И как заданием горнего Сына является спасение человека (микрокосмоса), так назначение дольнего Сына — быть «спасителем макрокосма» (то есть мира стихий).

Вот в кратких чертах драматические события, которые разыграны в тёмных глубинах алхимии.

Излишне было бы отмечать, что эти оба Сына никогда не соединялись, кроме как, может быть, в духе и в глубоком переживании некоторых немногих, особенно одарённых алхимиков. Но то, что «имело целью» это событие, понять не слишком трудно: вочеловечивание Бога по видимости было сближением мужского принципа отцовского мира с женским принципом материнского мира, благодаря чему последний ощущает побуждение уподобиться отцовскому миру. Это явно означало не более и не менее как попытку сглаживания противоречий для компенсации открытого конфликта.

Пусть читателя не смущает, что моё изложение звучит как гностический миф. Мы продвигаемся теперь в те психологические сферы, в которых коренится гносис. Выражение христианского символа — это гносис, а уж компенсация бессознательного — и подавно он. Мифологема есть самый что ни на есть подлинный язык этих психических процессов, и никакая рассудочная формулировка даже и приблизительно не в состоянии достичь полноты и выразительной силы мифического образа. Речь-то идёт о праобразах, которые потому и передаются лучше всего и в самом подходящем виде образным языком.

Изображённый тут процесс обнаруживает все черты психологической компенсации. Маска бессознательного, ясное дело, не мертва, а отражает тот лик, который ему показывают.

Враждебность придаёт ему угрожающий вид, а расположенность смягчает его черты. При этом речь идёт не о простом оптическом отображении, но о самостоятельном ответе, который открывает автономную сущность того, кто отвечает. Так, «философский сын» (меркурий) — ни в коем разе не просто рефлекс Сына Божьего в негодной материи, а это сын Тиамат демонстрирует черты материнского праоблика. Хотя он явный гермафродит, у него все же мужское имя, и тем самым он выдаёт склонность к компромиссу отвергнутого духом и просто-напросто идентифицировавшегося со злом хтонического мира: он является, несомненно, уступкой духовному и мужскому, несмотря на то, что несёт на себе тяжесть земли и баснословность звериного прасущества.

Этот ответ материнского мира показывает, что пропасть, отделяющая его от отцовского мира, не является непреодолимой, ибо бессознательное содержит в себе зародыш единства обоих. Сущность сознания есть различение; оно должно, ради осознанности, разрывать противоположности, и притом противоестественно. В природе ищут себя противоположности — «крайности сходятся» — и так обстоит дело в бессознательном, особенно в архетипе единства, в самости. В нём, как и в божественном, противоположности снимаются. Но с манифестацией бессознательного начинается их раскол, как во время сотворения мира; ибо каждый акт осознания есть акт творения, и от этого психологического опыта происходят многоразличные космогонические символы.

В алхимии речь идёт преимущественно о зародыше единства, который спрятан в хаосе Тиамат и образует соответствие единства божественного. Как и это единство, он имеет тринитарную природу в алхимии христианского толка и триадическую — в языческой алхимии. По другим мнениям, он соответствует единству четырёх элементов и потому является четверичностью. Преобладающие большинство данных современной психологии говорит в пользу последнего. Те немногочисленные случаи в моих наблюдениях, которые давали число «три», характеризовались систематическим выпадением сознания, а именно неосознанием так называемой неполноценной функции. Тройка как раз не является естественным выражением целостности, в то время как четвёрка представляет минимум условий для суждения о целостности.

Тем не менее следует подчеркнуть, что наряду с явной склонностью алхимии (как и бессознательного) к четверичности существует без конца возникающая неопределённость между тремя и четырьмя. Уже в аксиоме Марии Профетиссы четверичность даётся с оговорками и неточно.

В алхимии имеется как четыре, так и три «метода», четыре и три цвета. Хотя всегда имеется четыре элемента, чаще три из них собраны вместе, а один — на особом положении: то это земля, то огонь. Хотя «четырёхугольный» и «квадратный», но также и трехголовый змей, или просто триединство. Эта неопределённость указывает на «Как, Так И», то есть центральные представления настолько же четверичны, насколько и троичны. Психолог не может без того, чтобы не сослаться на тот факт, что и психология бессознательного знакома с подобной ошеломляющей ситуацией: менее всего дифференцированная так называемая неполноценная функция таким образом контаминирована с коллективным бессознательным, что при осознании наряду с другими вызывает на свет и архетип самости, «Я — Единое четвёртое», как говорит Мария. «Четыре» имеет значение женского, материнского, физического, «три» — мужского, отцовского, духовного. Неопределённость между Четырьмя и Тремя означает то же, что и раскачивание между духовным и физическим: пример, говорящий в пользу того, что любая человеческая истина — предпоследняя.

Вначале я исходил из тотальности человека как той цели, к которой в психотерапевтическом процессе ведёт в конце концов душевное развитие. Этот вопрос то и дело переплетается с мировоззренческими и религиозными предпосылками. Даже если пациент, как это частенько бывает, считает себя в этом отношении непредвзятым, такого рода предпосылка его мышления, его образа жизни, его морали и его языка обусловлены исторически вплоть до деталей, что нередко остаётся для него неосознанным — отчасти по недостатку образования, отчасти — из-за отсутствия самокритики. Анализ его ситуации поэтому рано или поздно приводит к просвечиванию его общих духовных предпосылок далеко за пределы личностных факторов, а тем самым разворачивается та проблематика, которую я пытался набросать на предыдущих страницах. На эту фазу процесса падает производство символов единства, так называемой мандалы, которые появляются или в снах, или в форме образных визуальных впечатлений в состоянии бодрствования, чаще всего как явственная компенсация противоречивости и конфликтности осознанной ситуации. Было бы, пожалуй, неправильно сказать, что зияние расщелины (Пшивара) в христианском мироустройстве несёт за это ответственность; ведь легко показать, как христианская символика эту рану как раз врачует или старается уврачевать. Было бы, пожалуй, корректнее рассматривать эту неразрешённость конфликта как симптом психической ситуации западного человека и сетовать на его неспособность вместить в себя весь объём этого христианского символа. Как врач я не могу в этом отношении предъявлять пациенту требования; нет у меня и церковного лекарства благодати. Вследствие этого я оказываюсь лицом к лицу с задачей пройти единственно возможным для меня путём, а именно путём осознавания тех архетипических образов, которые в определённом смысле соответствуют догматическим представлениям. При этом я должен предоставить моему пациенту самому принимать решение, как это соответствует его предпосылкам, его духовной зрелости, его образованию, его происхождению и его темпераменту, насколько это возможно без серьёзных конфликтов. Как врач я вижу свою задачу в том, чтобы поддерживать жизнеспособность пациента. Поэтому я не имею права выносить приговор о его окончательных решениях, ибо я по опыту знаю, что любое принуждение, будь то легкая суггестия, или советы, или иные методы воздействия, не приносит в конце концов ничего, кроме помех высшему и самому главному переживанию, а именно пребыванию наедине со своей самостью, или как там ещё ни называй эту объективность души. Он должен быть один хотя бы уже для того, чтобы узнать, что его несёт, когда он больше не может нести себя сам. Только это знание даст ему нерушимую опору.

Эту поистине нелёгкую задачу я в любое время с радостью предоставил бы решать теологам, если бы многие из моих пациентов сами не были как раз из теологов. Они должны были бы остаться подвешенными в церковной общине, но слетели с великого древа как увядший лист и теперь подвешены на излечении 116. Что-то в них судорожно цепляется, часто с силой отчаяния, как будто они или «оно» повергнутся в ничто, если они не смогут повиснуть, ухватившись. Они ищут твёрдую опору, на которую они могли бы встать.

Поскольку им не подходит поддержка извне, они, в конце концов, должны найти её в себе самих, что, по их же признанию, как раз и есть самое невероятное с точки зрения разума, но что очень даже возможно с точки зрения бессознательного. Вот что нам открывается в архетипе «низкого происхождения Спасителя».

Путь к цели — поначалу хаотичный и непредвиденный, и только очень постепенно множится число целеуказующих знаков. Этот путь не прямолинейный, а, по всей видимости, цикличный. Точное знание доказало, что это спираль: мотивы сновидений через некоторые промежутки все вновь возвращаются к определённым формам, которые своим характером указывают на центр. Речь идёт именно о средоточии, или о центральном расположении, которое проявляется при известных условиях уже в первых сновидениях. Сновидения как манифестации бессознательных процессов вращаются или циркулируют вокруг середины и приближаются к ней со все более явственными и обширными амплификациями. Из-за многообразия символического материала поначалу трудно вообще увидеть здесь какой-нибудь порядок. Ведь никак не предполагается, что серии сновидений подчинены какому-то упорядочивающему принципу. При ближайшем рассмотрении ход развития обнаруживает себя как циклический, или спиралевидный. Можно провести параллель между такими спиралевидными движениями и процессами роста у растений, потому что ведь и растительный мотив (дерево, цветок и так далее) тоже часто возвращается в таких сновидениях и фантазиях и тоже спонтанно изображается на рисунках. В алхимии дерево есть символ герметической философии.

Первое исследование в книге «Психология и алхимия» занимается серией сновидений, которая в изобилии содержит в себе символы середины или цели. Развитие этих символов, так сказать, равнозначно процессу исцеления. Центр или цель имеет, таким образом, в собственном смысле слова значение спасения. Правомочность такой терминологии выявляется из самих сновидений; ибо они содержат в себе так много отношений к теме религиозных феноменов, что некоторые из них стали даже предметом моего исследования «Психология и религия». Мне кажется, не может быть сомнения в том, что относительно этих процессов речь идёт о религиозно-творческих архетипах.

Чем бы ещё другим ни была религия, её эмпирически постижимая, психическая часть, без сомнения, состоит в таких манифестациях бессознательного. Слишком долго муссировался, в сущности, неважный вопрос о том, являются ли утверждения религиозной веры истинными, или нет. Несмотря на то обстоятельство, что истинность метафизического утверждения никогда не может быть ни доказана, ни опровергнута, само по себе наличие такого утверждения является очевидным фактом, который не нуждается в дальнейших доказательствах, а если сюда присоединяется «согласие всех», то тем самым общезначимость высказывания доказана как раз в этом объёме. Постижим в этом смысле только психический феномен, в отношении которого категории объективной достоверности или истинности не подходят. С помощью рациональной критики с феноменом не покончишь, и в религиозной жизни речь идёт о явлениях и фактах, а ни в коем разе не о дискутабельных гипотезах.

Диалектический разбор в процессе психического лечения последовательно ведёт к очной ставке пациента с его Тенью — той тёмной половиной души, с которой то и дело разделывались посредством проекции: или тем, что навешивали на своего ближнего — в более узком или более широком смысле — все те пороки, в которых сами были очевидным образом повинны, или перекладывая свои грехи — посредством «contritio» (сокрушения) или, мягче, «attritio» (раскаяния) на божественного посредника 117. Но ведь известно, что без греха нет покаяния и без покаяния нет спасающей милости, даже что без «первородного греха» никогда не явился бы на сцену акт спасения мира. Однако усердно избегают исследовать вопрос о том, заключается ли особая воля Божья, соблюдать которую есть все основания, как раз в силе зла.

Если, подобно целителям душ, имеют дело с людьми, которые стоят напротив своей чернейшей Тени, то зачастую ощущают себя вынужденными непосредственно принимать такое воззрение 118. Во всех случаях врач не может себе позволить столь же дешёвым, сколь и морально возвышенным жестом указывать на скрижали закона с их «ты не должен». Ему следует объективно проверять и взвешивать возможности; ибо он знает, меньше из религиозного воспитания и больше — из природы и опыта, что имеется нечто наподобие felix culpa (лат. «блажен виновный»). Он знает, что упускают не только своё счастье, но и свою основную вину, без которой человек не достигнет своей целостности. Последняя же есть харизма (греч. «благодать»), которую нельзя получить ни искусством, ни хитростью, в которую можно только врасти, и появление и ход которой можно только претерпевать. Безусловно, ненормально, что человечество не едино, а состоит из индивидуумов, духовный характер которых оно распределяет на пространстве по меньшей мере 10 тысяч лет. Тогда, положительно, нет никакой истины, которая не означает для одних спасение, а для других — обольщение и яд. Всякий универсализм пребывает в этой жуткой дилемме. Выше я упоминал иезуитский пробабилизм: он, как ничто другое, рисует чудовищную задачу церковной католичности 119. Даже самые благожелательные приходили по этому поводу в ужас; но в непосредственном столкновении с жизненной действительностью кое у кого уже пропали негодование или улыбка. Даже врач должен взвесить и обдумать, конечно, не в пользу церкви или против неё, но в пользу или не в пользу жизни и здоровья. На бумаге-то кодекс морали выглядит ясным и достаточно чистым, но тот же документ, написанный на «плотских скрижалях сердца», — жалкий клочок, и как раз в душах тех, которые шире всех разевали рот. Если уж повсюду возвещают: «Зло есть зло, мы осуждаем его без колебаний», то в индивидуальном случае зло — именно самое проблематичное, — то, что требует основательнейшего взвешивания.

Прежде всего заслуживает великого внимания вопрос: «Кто действует?» Ибо ответ на этот вопрос позволяет вынести окончательное решение о ценности деяния. Для общества, безусловно, важнее всего «Что» поступка, потому что оно непосредственно очевидно. На пристальный же взгляд, даже правильный поступок в руке мужа неправедного делается несчастьем. Кто предусмотрителен, тот не обманется ни в правильном поступке неправедного, ни в неправильном поступке праведного.

Поэтому целитель душ направляет своё внимание не на «Что», а на «Как» деяния, ибо в нём заключена вся подноготная совершившего деяние. Зло не меньше, чем добро, требует, чтобы его приняли во внимание; ибо добро и зло суть в конечном счёте не что иное как идеальные продления и абстракции поступков, и оба принадлежат к светло-темной проявленности жизни. Ведь в конечном счёте нет добра, из которого бы не могло выйти зла, и зла, из которого не могло бы выйти добра.

Очная ставка с тёмной половиной личности, с так называемой Тенью, сама собой получается в любом мало-мальски основательном лечении. Эта проблема здесь так же важна, как проблема греха в церкви. Открытый конфликт неизбежен и мучителен. Меня уже частенько спрашивали: «И что Вы с этим делаете?» Я ничего не делаю; я вообще не могу ничего делать, как только с определённым доверием к Богу ожидать, пока из конфликта, выдержанного с терпением и мужеством, не получится неожиданная для меня концовка, которая суждена данному человеку. При этом я отнюдь не пассивен или бездеятелен, а помогаю пациенту понять все те вещи, которые производит бессознательное во всё время этого конфликта. Можно мне верить, что это — вещи совсем необычные. Скорее, они принадлежат к самому значительному, что мне когда-либо приходилось видеть. Пациент тоже не бездеятелен; ведь ему надо поступать правильно, а именно, посильно не давать захлестнуть себя напору зла в себе. Ему нужно «оправдание делами»; ибо «оправдание верой» уже только пустой звук для него, как и для многих других. «Вера» может заменять отсутствующее переживание. В таких случаях и требуется поэтому реальное деяние. Христос воспекся о грешнике и не проклял его. Истинное подражание Христу — делать то же самое, и поскольку нельзя делать того, чего не сделал бы себе сам, то надо позаботиться о грешнике, который и есть ты сам. И так же как Христа не обвиняют, что он братался со злом, и себя не нужно упрекать в том, что любовь к грешнику, который есть ты сам, является дружественным соглашением со злом. Любовью улучшают, ненавистью ухудшают, в том числе и себя. Опасность этого воззрения — та же, что опасность подражания Христу; но праведный не даст застать себя врасплох в беседе с мытарем и блудницей.

Я, по-видимому, должен подчеркнуть, что психология не изобрела ни христианства, ни «imitatio» Христа 120. Я желаю всем, чтобы церковь сняла с них бремя их грехов. Но кому она не может сослужить эту службу, тот — в подражание Христу — должен очень низко нагнуться, чтобы взять на себя бремя своего креста. Античность умела помочь себе старинной греческой мудростью: «Ничего сверх меры; в правильной мере все благое». Но какая бездна отделяет нас от этого разума! Помимо моральной трудности существует также опасность, и немалая, которая особенно у патологически предрасположенных индивидуумов может вести к осложнениям. Это заключается в том факте, что содержания личного бессознательного (то есть Тени) поначалу неразличимо совпадают с архетипическими содержаниями коллективного бессознательного, и при осознании Тени как бы тянут их с собой наверх. Посредством этого может получиться жуткое воздействие на сознание, ибо от оживления архетипов будет неуютно и самому трезвому рационалисту (и как раз особенно ему). Он страшится именно низшей формы убеждения — суеверия, которое, как он полагает, ему навязывается. У таких людей это суеверие в своей подлинной форме проявляется, однако, только тогда, когда они патологичны, но не тогда, когда они могут сохранить устойчивость. В последнем случае оно проявляется тогда, например, в виде страха перед «сумасшествием». Ибо всё, что современное сознание не может дефинировать, считается духовной болезнью.

Во всяком случае, надо сказать, что архетипические содержания коллективного бессознательного часто принимают в сновидениях и фантазиях гротескно-жутковатый вид. А от чрезмерной чувствительности к кошмарным сновидениям и от навязчивых страшных фантазий не застраховано даже самое рационалистическое сознание. Психологическое толкование этих образов, о которых невозможно не знать и которые невозможно замалчивать, логично ведёт в глубины религиозно-исторической феноменологии. Ибо история религии в широком смысле этого понятия (то есть включая мифологию, фольклор и примитивную психологию) является кладезем архетипических образов, откуда врач может извлечь полезные параллели и поясняющие сравнения, предназначенные для умиротворения и просветления тяжко расстроенного в своих ориентациях сознания. Безусловно необходимо, так сказать, давать контекст всплывающим образам фантазий, которые выступают по отношению к сознанию как чуждые и даже угрожающие, для того чтобы подводить их ближе к пониманию. Это, как показывает опыт, лучше всего получается с помощью мифологического сравнительного материала.

Наш первый раздел даёт большое количество таких примеров. Читателю особенно бросится в глаза тот факт, что существует больше чем достаточно взаимоотношений между индивидуальной символикой сновидений и средневековой алхимией. Ведь это не прерогатива изложенного случая, а всеобщий факт, который бросился мне в глаза лишь десять лет назад только потому, что я лишь тогда начал серьёзно изучать образ мышления и символику алхимии.

Второе исследование в книге «Психология и алхимия» содержит введение в символику алхимии в её отношении к христианству и гностицизму. В качестве просто введения оно, конечно, весьма далеко от полного изложения этой сложной и тёмной области, — а главный его предмет составляет параллель Христос — ляпис 121. Эта параллель, разумеется, даёт повод для сравнения представлений о цели «Алхимического деяния» с центральными христианскими представлениями; ибо и то и другое имеет самое большое значение для понимания и истолкования являющихся в сновидениях образов и для их психологического действия. Последнее важно для практики психотерапии, потому что нередко именно интеллигентнейшие и образованнейшие пациенты, для которых невозможно возвращение в церковь, соприкасаются с архетипическими материалами и тем задают врачу проблему, с которой чисто персоналистски-ориентированной психологии уже не совладать.

Знания только психических структур неврозов тоже ни в коем случае не достаточно; ибо как только процесс достигает сферы коллективного бессознательного, имеешь дело со здоровым материалом, а именно с универсальными основами индивидуально-изменчивой псюхе. В понимании этих более глубоких слоёв псюхе нам помогают, с одной стороны, сведения по примитивной психологии, а с другой стороны, и в совершенно особенной мере, знание о непосредственно исторически предшествующих стадиях современного сознания. На одной стороне это — дух церкви, который породил сегодняшнее сознание, на другой же стороне — наука, в началах которой сокрыто многое, что не смогло быть принято церковью. Это по преимуществу остатки античного духа и античного ощущения природы, которые были неискоренимы и в конце концов нашли себе убежище в средневековой натурфилософии. В качестве «Духа металлов» и астрологических компонентов судьбы древние планетные боги пережили многие христианские столетия 122.

В то время как в церкви возрастающее разделение обряда и догмы удаляло сознание от его естественной укоренённости в бессознательном, алхимия и астрология непрерывно занимались тем, чтобы не дать рухнуть мостам, ведущим вниз, к природе, то есть к бессознательной душе. Астрология упорно вела сознание назад, к познанию зависимости характера и судьбы от определённых моментов времени, а алхимия вновь и вновь давала повод к проецированию тех архетипов, которые не могли без трений вписаться в христианский процесс. Хотя алхимия, с одной стороны, постоянно приближалась к границам ереси и была запрещена церковью; но, с другой стороны, она пользовалась действенной защитой темноты своей символики, которая в любое время могла быть выдана за невинный аллегоризм. Этот аллегорический аспект для многих алхимиков, несомненно, стоял на переднем плане постольку, поскольку они были твёрдо убеждены в том, что следует иметь дело только с химическими телами. Но всегда находились некоторые, для которых при работе в лаборатории был важен символ и его психическое действие. Как показывают тексты, они отдавали себе в этом отчёт, и притом до такой степени, что воротили нос от наивных делателей золота как от лжецов, обманщиков и обманутых. Свою позицию они возвещали такими положениями, как «Золото наше не есть золото толпы» 123. Хотя их занятия веществом и были серьёзным усилием проникнуть в сущность химических превращений; но одновременно они были также — и часто в преобладающей степени — отражением параллельно протекающего психического процесса, который тем легче может проецироваться на незнакомую химию вещества, что этот процесс есть бессознательное природное событие — точно так же, как таинственное изменение вещества. Набросанная выше проблематика процесса становления личности, так называемого процесса индивидуации, и есть то, что выражается в алхимической символике.

В то время как великое стремление церкви есть «imitatio Christi», алхимик, сам того ясно не осознавая или совсем не желая, оказывается во власти бессознательных, данных от природы предпосылок своего духа и сущности, в одиночестве и тёмной проблематике своего дела, потому что он ведь нигде не может опереться на ясные и недвусмысленные примеры, как христианин. Авторы, которых он штудирует, снабжают его символами, чей смысл он стремится понимать на свой манер, а в действительности они затрагивают и возбуждают его бессознательное. Алхимики, иронизируя над собой, выдумали словцо «obscurum per obscurius» (лат. «тёмное понимать через ещё более тёмное»). Этим методом они предаются как раз именно тому процессу, от которого церковь стремилась их спасти, предлагая им в своих догматических формулировках аналогии именно этого процесса, которые в полную противоположность алхимии были оторваны от природной взаимосвязи посредством прикреплённости к историческому облику Спасителя. Это единство Четверки, это философское золото, этот «Краеугольный камень» 124, эта «Божественная вода» (философский Меркурий) были в церкви четырёхручным крестом, на котором Единородный принёс себя в жертву — один раз исторически и одновременно на все времена. Алхимики — в нецерковной форме — предпочитали поиск посредством познания найденному через веру, хотя они как люди средневековые казались себе не кеми иными как добрыми христианами. Парацельс в этом отношении — школьный пример. Но в действительности у них выходило так, как выходит у современного человека, который предпочитает — или по необходимости должен предпочитать — индивидуальный праопыт вере в традиционный образ. Догма — не исключительно произвольное изобретение или однократное чудо, как она изображается с недвусмысленной целью изъятия из природной взаимосвязи. Центральные христианские представления коренятся в той гностической философии, которая должна была развиваться по психологическим законам в то время, в которое классические религии становятся неупотребительными. Она базируется на восприятии символов бессознательного процесса индивидуации, который вводится в действие всегда, когда доминирующие в человеческой жизни коллективные представления верхнего слоя оказываются разрушенными. В такое время непременно имеется изрядное количество индивидуумов, которые в более высокой степени одержимы нуминозными архетипами, выступающими на поверхность, чтобы образовать новые доминанты. Эта одержимость выражается, так сказать, исключительно в том факте, что одержимые идентифицируют себя со своими содержаниями и, понимая навязанную им роль не как действие новых содержаний, которые ещё только должны быть познаны, образцово воплощают их в своей жизни, почему и становятся пророками и реформаторами. Поскольку архетипическое содержание христианской драмы было в состоянии удовлетворительно выразить встревоженное и толкающееся бессознательное многих, это «согласие всех» возвысилось до общеобязательной истины, конечно, не посредством суждения, а посредством много более действенной иррациональной одержимости. Тем самым Иисус стал амулетом против тех архетипических сил, которые грозят каждому быть одержимым ими. Благая весть возвестила: «Это случилось, но это больше не случится с вами, покуда веруете в Иисуса, Сына Божьего!» Но это могло случиться, это может случиться и это сможет случиться со всяким, поскольку христианская доминанта для него рушится. Поэтому всегда были люди, которые тайно и на окольных путях, к своей погибели и к своему спасению, не удовлетворялись доминантой сознательной жизни, а, помня о том праопыте, искали вечные корни и, следуя чарам встревоженного бессознательного, отправлялись в ту пустынь, где они, как Иисус, сталкивались с Сыном мрака. Так молится один алхимик: «Очисти умы наши от ужасных теней, зажги свет в мыслях!» Здесь хорошо ощутим опыт «нигредо» 125, первой стадии алхимического деяния, который переживался как «меланхолия» 126 и психологически соответствует встрече с Тенью.

Когда современная психология снова сталкивается с воскрешёнными архетипами коллективного бессознательного, то тем самым повторяется тот феномен, который хотя и наблюдался чаще во времена великих религиозных переворотов, но который проявляется и у индивидуума, поскольку доминирующие представления верхнего слоя для него больше ничего не значат. Пример этому — изображённое в «Фаусте» «сошествие в преисподнюю», которое, осознанно или бессознательно, равнозначно «алхимическому деянию» 127.

Вызванная к бытию Тенью проблематика противоположного играет в алхимии большую и решающую роль — ведь она по ходу алхимического деяния ведёт в конечном счёте к объединению противоположностей в архетипической форме священного брака, а именно «химической свадьбы».

В ней крайние противоположности в облике мужского и женского (как в китайских Ян и Инь) сплавляются в единство, которое больше не содержит в себе противоположностей, а потому неразложимо. Предпосылкой этого является, конечно, то, что «творец» (то есть адепт-алхимик) не идентифицирует себя с образами «деяния», а оставляет их в объективной имперсональной форме.

Покуда алхимия неутомимо трудилась в лаборатории над деянием, она ощущала себя душевно благополучной. Ибо покуда было так, у алхимика не было никакой причины идентифицировать себя со всплывающими архетипами, поскольку последние всем скопом проецировались на химическое вещество. Изъян этой ситуации состоял, разумеется, в том, что алхимик был обязан представлять неразложимую субстанцию как химическое тело, что было предприятием безнадёжным, в котором лабораторная алхимия в конце концов почила и уступила место химии 128. Но душевная часть деяния не исчезла, а вызвала к жизни новые интерпретации, как мы видим на примере «Фауста» и по многозначительному отношению современной психологии бессознательного к алхимической символике.

Публикации Центр по изучению эзотеризма и мистицизма

В разделе размещаются онлайн-публикации Центра по изучению эзотеризма и мистицизма при РХГА, имеющие отношение к изучаемой им проблематике. Все материалы публикуются с согласия их авторов.

При использовании материалов ссылка на страницу ЦИЭМ обязательна.

По вопросам, связанным с размещением публикаций под эгидой ЦИЭМ, просим обращаться по адресу: [email protected] С пометкой «Публикация на сайте ЦИЭМ».

Теоретические исследования

Алексеев Дм. Античное христианство и гностицизм

Брэм Эд. Роль Роджера Бэкона в истории алхимии (пер. с англ. В. Н. Морозова)

Величенко А. Е. Сверхсознание и критика мистического разума. 

Гальцин Д. Д. Викка: между эзотерическим обществом и экзотерическим язычеством (Некоторые события из истории викки)

Гальцин Д. Д. Викка: между эзотерическим обществом и экзотерическим язычеством

Гончаренко С.П. Телема: история возникновения, космогония и путь адептата

Евлампиев И. И.Миф о человеке в романе Ф. Достоевского «Братья Карамазовы» (Достоевский как гностический мыслитель).

Евлампиев И. И. Соотношение рационального и мистического познания в философии Николая Кузанского.

Завгородний Ю. Ю.  Идея центра у Рене Генона.  

Кавтарадзе Г. А. Путь познания в антропософии

Капранов С. В. Психотехника и мистический опыт в синто: к вопросу о типологии. 

Кучурин В. В. Масонские символы ложи Умирающего сфинкса: опыт интерпретации.  

Морозов В.Н. Конфессиональный плюрализм в поздней алхимии XVI – XVII вв.

Пахомов С. В. Контуры эзотериологии: эскиз научной дисциплины об эзотеризме

Пахомов С. В.  Мистическая трансформация времени и пространства в художественных произведениях Мирчи Элиаде.

Свирипа О. А. Место алхимии в исследованиях Джона Ди

Смирных С. В. Гений Сократа как автономный внутренний интеллект

Смирных С. В. Марк Комиссаров: Инфовидение. Pro et contra.

Смирных С. В. Суггестия – ключ к измененным состояниям сознания как инверсии психики. Тайна авторских методик. 

Тераскольский Л.М., Чистяков Н.Л. Суфийские практики в ордене Ниматуллахи

Халтурин Ю. Л. Каббалистические коннотации масонских символов в интерпретации русских масонов конца 18 – начала 19 веков. 

Хлевов А. А. Руническая магия: от практики к теории. 

Хлевов А. А. Эволюция рунического письма

Цыпина Л.В. Христианская мистика: концептуальное своеобразие и исторические типы

Якимчук Н. Ю.  Представление о зле в книге «Зогар» как источник антиномизма саббатианского движения.

«Eternity is in love with the productions of time...» (conversation between S. I. Shapiro and T. R. Soidla)

Menzel B. The Occult Revival in Russia Today and Its Impact on Literature.

Практические исследования

Бендриковская А. А. Тенебраизм. Обзор учения

Пахомов С. В. Марк Комиссаров – материалистичный идеалист? 

Ращук С. Синкретические мотивы верований в Перу (по личным впечатлениям от поездки)

Социологический опрос студентов. В феврале – апреле 2009 г. в стенах РХГА усилиями «Центра по изучению эзотеризма и мистицизма» и его помощников был проведен письменный социологический опрос студентов очного отделения на темы, посвященные эзотеризму и мистицизму. Подробнее с концепцией опроса и результатами анкетирования можно ознакомиться здесь. 

Интервью

Бендриковская А. А.Викка: учение и обучение (интервью с Джеймсом Фавазом).

Alex Gora.Шаманизм — Коренная вера. Познание мироздания (интервью с Тарасом Журбой)

Alex Gora. Маяк возможностей (интервью с Яном Бородиным)

Интервью с братом NR, членом секретариата российского отделения «Ордена восточных таплиеров» (Ordo Templi Orientis, O.T.O.)  

Сафонов А. А. Интервью с Г. А. Кавтарадзе: «Нужно набраться терпения, пока вещи не станут говорить сами за себя».

Сафонов А. А. Интервью с Олегом Телемским: «Как возможна наука о душе?».

Репортажи

Двинянинов Б. К. Древнеславянская система знаний СПАС. Выступление Виктора Михайловича Черникова.

Двинянинов Б. К. Информационный семинар, посвящённый Бруно Гренингу (1906 – 1959).

Двинянинов Б. К. Открытый доклад «Мир как мост», представленный Школой Золотого Розенкрейца в Санкт-Петербурге.

Двинянинов Б. К. Возможность изучения осознанных сновидений. На примере авторской программы Антона Шустова «Практический семинар по осознанным сновидениям.От интерпретации до осознания».

Презентации

Двинянинов Б. К. Гностическая школа Самаэля. Презентация, проводящаяся ассоциацией AGEAC: «Наука самопознания. Курсы по эзотерике (гнозису)».

Двинянинов Б. К. Традиция Телемы (презентация колледжа Телема 93) 

Двинянинов Б. К. Открытая презентация в клубе «Зоар» — «Основы науки каббалы».

Презентация к работе алхимия-миф или реальность

Алхимия – наука или шарлатанство?

межпредметный проект

Общая характеристика проекта

  • краткосрочный (ноябрь 2012г.)
  • исследовательский
  • межпредметный
  • индивидуальный

 

  • Автор проекта – ученица 10б класса МБОУ СОШ № 12 Кадашникова Анастасия
  • Руководитель проекта – учитель химии МБОУ СОШ № 12 Артамонова Оксана Анатольевна

Общая характеристика проекта

Проблема:

какую роль сыграла алхимия

в истории человечества?

Общая характеристика проекта

Цель:

изучить историю алхимии и уяснить ее роль в истории человечества

Общая характеристика проекта

Задачи:

  • Проследить историю развития алхимии с момента зарождения и до момента угасания
  • Выявить основные алхимические процессы и методы
  • Познакомиться с основными алхимическими инструментами
  • Обозначить предмет изучения алхимии и цель деятельности алхимиков ( философский камень и эликсир бессмертия )
  • Уяснить роль алхимии в истории развитии науки
  • Проследить психологическую интерпретацию алхимии
  • Познакомиться с деятельностью выдающихся алхимиков

Общая характеристика проекта

Методы и приемы:

  • изучение научной, научно-популярной и художественной литературы
  • знакомство с произведениями живописи по теме
  • беседа
  • просмотр видеоматериалов

Общая характеристика проекта

Направления:

  • История алхимии
  • Алхимики и их деятельность
  • Лаборатория алхимика
  • Алхимия и психология

Общая характеристика проекта

Конечный продукт

исследовательская работа

«Алхимия – наука или шарлатанство?»

Предмет алхимии

АЛХИМИЯ — оккультная наука, уходящая своими корнями в X—XI вв. По одной из этимологических дешифровок «алхимия» происходит от Chymeia наливание, настаивание , — указывая на древнюю практику восточных врачевателей-фармацевтов. По другому мнению, корень Khem

или Khame подразумевает

чернозем и Черную страну,

т. е. Древний Египет

(«Та Кемет»).

Изучение земных недр: в латинском

языке humus — земля — третья

версия этимологии слова.

Древнегреческий словарный

арсенал вызывает следующие

фонетические ассоциации:

хюмос — сок, хюма — литье,

поток, река, химевсис —

смешение. Древнекитайское

ким — золото — указывает на

дальневосточное происхождение, а приставка «ал» — на арабское. Александрийский философ Зосима считал, что «алхимия» происходит от библейского Хама.

Предмет алхимии

Практической стороной алхимии является разработка рецептов по изготовлению из неблагородных металлов благородных, главным образом золота из свинца. Философский смысл заключается в создании «химической модели космического процесса». Этический аспект алхимии подразумевает сложный путь духовного совершенствования человека. Исторически алхимия представляла собой стиль жизни, способ коммуникации, так называемую «элитарную субкультуру».

Предмет алхимии

Хотите обрести вечную молодость и жить бесконечно?

Тогда изготовьте эликсир бессмертья!

История алхимии

  • Александрийская алхимия
  • Алхимия на Арабском Востоке
  • Проникновение алхимии в Европу
  • Алхимия в эпоху Возрождения

Лаборатория алхимика

Алхимические инструменты:

сосуд, мензурка, кривой выпуск, капсуль, сплавниковый фильтр с выпуском, капельница или пипетка, кривой слив, закрытый омыватель, фильтр газа, отсеивалка, сборник, сжигатель с большим выхлоповником, сито или фильтр, форматор с малым сливом

Алхимики и их деятельность

  • Альберт Великий
  • Арнальдо де Виланова
  • Раймунд Луллий
  • Никола Фламель
  • Василий Валентин
  • Бернардо, Добряк из Тревизо
  • Парацельс
  • Дени Зашер
  • Эдуард Келли
  • Александр Сетон и др.

Алхимия и психология

В начале XX в. швейцарский психолог Карл Юнг предположил, что алхимическая философия представляла собой «протопсихологию», нацеленную на достижение индивидом индивидуации или попытку духовного

развития, которая достигается,

в частности, в результате

Великого Делания.

Уробороса Юнг считал символом

бессмертия и одним из основных

алхимических архетипов.

Поиск философского камня

был стремлением научиться

обращаться со смертью, а процесс его

изготовления Юнг

сравнивал с этапами

становления личности.

Роль алхимии в истории науки

Представление об алхимии как «примитивной химии», сложившееся в науке к концу XIX в., было полностью пересмотрено в XX в. Однако считается, что именно алхимия дала толчок к развитию современной химии. В исследованиях различных алхимических традиций алхимические системы трансформации человеческого существа часто обозначают как «внутреннюю алхимию», а практики получения различных веществ — как «внешнюю алхимию».

Общая характеристика проекта

Использованные материалы

  • П.Коэльо «Алхимик»
  • Сен-Жермн «Курс Алхимии»
  • Европейское изображение Ар-Рази в книге, Герарда Кремонского «Канон врачебной науки» (перевод труда Ибн Сины), 1250—1260 гг.
  • «Алхимик Сендзивой» («Alchemist Sedziwoj») Яна Матейка
  • Уроборос. Гравюра Л. Дженниса из книги алхимических эмблем «Философский камень». 1625
  • Лаборатория алхимика. Раскрашенная гравюра из книги Г.Хунрата «Амфитеатр вечной мудрости»
  • Алхимический трактат «Химическая свадьба Христиана Розенкрейцера»
  • Джорж Рипли «Книга двенадцати врат»
  • «100 великих загадок истории в иллюстрациях»
  • «Волшебная книга. Дневник мага»
  • vikipedia scrence.com
  • kybolion.ru

Спасибо за внимание!

Дом

Курсы пробуждают во мне мудрость, которую я никак не ожидал…

«Беседы написаны в приземленном стиле, прямолинейном и легком для понимания, но пробуждающем во мне уровень мудрости, которого я никогда не ожидал. жизни.» — Альберт Войковски (Питтсбург, Пенсильвания, США)

КУРСОВ
Теперь я понимаю силу алхимических лекарств…

«Я понятия не имел, что нужно для приготовления настоек и эликсиров. Теперь я осознал силу алхимических лекарств и то, как их использовать. Эти препараты проникают в самые глубокие уголки природы. Теперь я учусь их делать себя и адаптирую их к своим особым потребностям.» — Уолтер Даннингер (Сан-Франциско, Калифорния, США)

Зарегистрируйтесь сейчас
Я чувствую, что соприкасаюсь с древними и священными знаниями…

«Курсы помогают мне изменить свое отношение к жизни таким образом, что это открывает двери и помогает мне расти.Когда я сажусь и читаю этот материал, хоть и делаю это на современном компьютере, я чувствую, что соприкасаюсь с древним и священным знания.» — Джордж Монтклеф (Нью-Йорк, США)

курсов
Дает возможность реализовать собственное видение Великой Работы…

«Эта программа действительно находится в классе сама по себе. Эти учения остаются с вами, позволяя приподнять завесу тайны и давая возможность реализовать свое собственное Личное Видение Великой Работы.Я рекомендую эту программу для всех, у кого есть хоть малейший намек на желание идти по этому Пути.» — Винсент Норман Мартин (Уиллоуби, Огайо)

зарегистрироваться сейчас
Сосредоточен на «разуме сердца», говорит со всеми уровнями реальности одновременно…

«Эти учения пробуждают мое сердце к поразительной тайне всего, что мы делаем. Египтяне говорили, что относятся ко всем уровням реальности.» — Аманда Блейкли (Дорчестер, Англия)

курсов
Часто уроки связаны с тем, что я держу в своем сознании…

«В этих древних учениях есть странная синхронность, как будто они все еще живы во мне и ждут своего развития. Уроки часто дают глубокий ответ на то, что я держу в своем сознании. Каждая из моих жизней опыт приобретает новое значение, и я понимаю, что мне уже дали ключ, чтобы справиться со всем, что происходит.» — Рэй Джордан (Перт, Австралия)

зарегистрироваться сейчас
Теперь я понимаю путь через Огонь, ведущий к духовной и телесной трансформации…

«Программа предлагает большую поддержку и руководство через учения древнего искусства трансформации. Герметическая алхимия — это путешествие истинного и честного преобразования от нечистоты к чистоте души и духа. Сейчас понять путь через Огонь, который приносит духовное и психологическое исцеление, а также физическое обновление.» — Уильям Савин, Чикаго, Иллинойс.

курсов
Алхимия показывает, как божественное действует в мире и как Дух существует повсюду…

«Я христианин по происхождению, но алхимия на самом деле объясняет, как божественное  действует в мире, а Дух существует повсюду. Теперь я вижу Христа, как видели многие средневековые алхимики — Философский камень бессмертного воплощение.» — Пол Сэнфорд (Вирджиния-Бич, Вирджиния, США)

Зарегистрироваться сейчас

Дипломный курс по алхимии — Центр передового опыта

Известно, что сила Философского камня превращает свинец в золото и дарует бесконечную жизнь. Легенды алхимиков — правда, миф или смесь того и другого? Дипломный курс по алхимии анализирует историю, охватывающую древние и современные цивилизации по всему миру, чтобы раскрыть философские, научные и духовные традиции практики, окутанной заблуждениями.

Курс сначала знакомит с предметом, дает общепринятое определение и обсуждение того, что такое алхимия. Вы изучите масштабы, использование и распространенность алхимии в наше время.

Углубляясь в алхимию, вы узнаете историю этой практики, почему она была изобретена, различные легенды, связанные с ней, и ее вклад в развитие науки и научного понимания в древних и средневековых обществах.Вы также узнаете, как алхимия связана со многими философскими традициями, включая эзотерическую алхимию, духовную алхимию и психологию.

Развитие алхимии не было сосредоточено в какой-то одной части мира, а было распространено во многих крупных и древних цивилизациях мира. Этот курс проведет вас через вклад, сделанный египетской, индийской, исламской, восточноазиатской и европейской цивилизациями.

В древние времена алхимики старались защитить свою работу, используя знаки и символы, чтобы скрывать свои секреты от всех, кроме других алхимиков и ученых.Дипломный курс по алхимии раскрывает значения этих кодов, а вместе с ними и знание трех основных алхимических элементов, четырех основных элементов, семи планетарных металлов, мирских элементов и алхимических соединений, а также важность каждого из этих краеугольных камней практики. .

Конечно же, вы узнаете о хризопее (надежде превратить мирские элементы в золото с помощью алхимии), эликсире бессмертия и философском камне, который помогает в их достижении, а также о связи между алхимией и духовными принципами герметизма. .Существует много неправильных представлений об алхимии и ее использовании, и этот курс решает их напрямую, отделяя мифы от фактов.

Выходя за рамки истории и становления алхимии, курс обсуждает, как она развивалась с течением времени, как она используется в современном мире и как вы можете практиковать ее. Вы узнаете о роли алхимии в традиционной и современной медицине и о выдающихся деятелях, которые в последние годы продвинулись в алхимии. Вам также будет предоставлена ​​информация о том, что делать, если вы хотите стать алхимиком, и каковы ваши перспективы.

Учебные курсы по алхимии

Меню прокрутки HTML Css3Menu.com

Статистика блога Feedjit Live
     Учебные курсы по алхимическим текстам и символике
Адама Маклина

Я начал создавать свои учебные курсы в 1999 году в ответ на просьбы некоторых людей дать им объяснения алхимических образов и текстов.Я подозреваю, что они чувствовали, что за последние годы были завалены множеством алхимических текстов, и все же они обнаружили, что не могут понять, что они там читали. Отчасти это было связано с архаичным языком некоторых из этих текстов или неясностью эмблематического символизма, но также возникло из-за тот факт, что немногие люди способны контекстуализировать идеи в этих текстах или символах, чтобы понимать сложные и непонятные термины. Поэтому я стал производить больше эти углубленные анализы алхимических эмблем и текстов в качестве учебных курсов.
Это не заочные курсы, и студенты не должны ожидать, что я смогу писать им индивидуально по конкретным вопросам, так как, к сожалению, у меня просто нет времени на это. вести индивидуальную переписку. Курсы полностью автономны и не требуют дополнительных материалов. Кроме того, курсы очень скромные по цене. Пожалуйста, нажмите на ссылку, чтобы получить более подробную информацию о каждом курсе.
Курсы по алхимической символике Курсы по алхимическим текстам
Первый или базовый курс.
Подробно исследует отдельные символы, составляющие алхимические эмблемы, и развивает способность анализировать и читать алхимические эмблемы. Это годичный курс, состоящий из 24 уроков, которые следует изучать по двухнедельному расписанию. В этих уроках содержится много графического материала, примеров гербов. Уроки включают в себя: Как распознавать алхимические символы — Геометрия алхимических эмблем — Треугольники, квадраты и круги в эмблемах — Символы, противопоставленные друг другу — Разрешение противоположностей (мужской/женский) — Разрешение противоположностей (змея) — Деревья — Первый взгляд на птиц — Вариации между различными версиями эмблем — Животные в пространстве эмблемы — Человеческая фигура — Лев — Дракон — Различные типы эмблем — Чтение некоторых эмблем — Общий алхимический процесс.
Курс теперь доступен в виде печатной книги, а также на компакт-диске.
Как читать алхимические тексты.
Вводный учебный курс для озадаченного
Адама Маклина теперь создал годовой учебный курс из 24 уроков, который позволяет учащемуся прочитать смысл этих текстов. Первая половина курса знакомит студентов со способами распознавания различных типов алхимических текстов и с различными подходами, которые необходимо использовать при чтении различных материалов.Студентам предлагается ряд упражнений для проработки и множество примеров материала для изучения в связи с уроками. Благодаря этому курсу читатель познакомится с работами по практической алхимии, космологической алхимии, алхимическим аллегориям, теоретической и духовной алхимии. Вторая половина курса предусматривает подробное чтение ряда текстов, в том числе некоторых полных сочинений. Всего 24 урока.
Курс доступен только на компакт-диске.
Углубленный курс изучения алхимических последовательностей.
Этот курс очень подробно изучает многие важные последовательности алхимических образов. Эти последовательности состоят из ряда алхимических эмблем, связанных вместе, чтобы проиллюстрировать процесс. Очень важно, чтобы вы уже прошли базовый курс, поскольку этот продвинутый курс основан на представленных там идеях. Это годичный курс, состоящий из 16 уроков, которые следует изучать по трехнедельному расписанию. Эти уроки содержат большое количество графического материала. Охватываемые последовательности включают: Розарий философов, Splendor solis, Венчание природы, Двенадцать ключей Валентина, Lambspring, Donum Dei, Cabala Mineralis, Petrus Bonus и другие.
Курс доступен только на компакт-диске.
Учебный курс по ранней английской алхимии.
В этом курсе Адам Маклин ставит своей целью сделать ранний английский алхимический материал, представленный в Theatrum Chemicum Britannicum , доступным для современного читателя, а также предоставить подробный анализ и объяснение каждой из работ, раздел за разделом, иногда построчно. линия. Маклин не прибегает к мистификации, мнимым тайным учениям, не пытается объяснить эти произведения через фильтр современной эзотерики или путем обращения к внешним источникам, а вместо этого сосредотачивается на том, что содержится в самом тексте.Урок за уроком вам помогут понять, через понимание самих текстов, глубокие идеи, которые сформировали и сформировали раннюю английскую алхимию. Будут раскрыты и объяснены ключевые работы Томаса Нортона, Дастина, Томаса Чарнока и других. Этот курс из 24 уроков длится один год с уроками, которые нужно изучать по графику раз в две недели.
Курс доступен только на компакт-диске.
Курс углубленного изучения свитка Рипли.
Это краткий курс, посвященный удивительному, красивому, сложному и загадочному свитку Рипли. Символика и текст анализируются, и к концу курса у студента должно быть некоторое представление о том, как составляются такие сложные алхимические работы. Это шестимесячный курс, состоящий из семи уроков, которые следует изучать по ежемесячному расписанию.
Курс теперь доступен в виде печатной книги.
Учебный курс о Пресвятой Тринософии.
Эта алхимическая аллегория конца 18-го века была связана с графом де Сен-Жерменом, а также с Калиостро. Было выдвинуто множество теорий о его значении. Адам Маклин разработал этот учебный курс, чтобы работа могла ясно излагать свое послание. Впервые эта работа объясняется построчно, раздел за разделом, идея за идеей. Этот курс будет полностью основан на понимании структуры аллегории и самого текста. Подход Маклина, как и в других его работах с алхимическим материалом, состоит в том, чтобы раскрыть то, что на самом деле содержится в тексте и самих изображениях, и сопротивляться искушению сделать банальную интерпретацию или проецировать массу внешних идей на произведение.
Этот курс из 8 уроков длится четыре месяца, при этом уроки нужно изучать по расписанию раз в две недели.
Курс теперь доступен в виде печатной книги.
Изучение алхимических эмблем
Серия из 24 аудиовизуальных презентаций Адама Маклина
Это новый проект и метод представления информации об алхимических эмблемах. Он состоит из серии из двадцати четырех аудиовизуальных презентаций для операционной системы Windows, каждая продолжительностью от пяти до десяти минут.В этих презентациях учащийся ориентируется на эмблему с помощью комментария, разработанного Адамом Маклином. Программное обеспечение увеличивает области и детально изучает каждую эмблему. Комментарий раскрывает все загадочные компоненты эмблемы, давая зрителю представление о том, как они были структурированы, и о содержащемся в них повествовании или послании. Изучая презентации каждую неделю, зритель к концу шести месяцев хорошо усвоит способы, которыми алхимики представляли свои идеи в символической форме.Курс дает проникновенное понимание мраков этих сложных алхимических эмблем. Весь символический материал был раскрашен вручную, чтобы выделить детали и упростить идентификацию символических компонентов.

Теперь он доступен в формате CD-Rom (220 мегабайт).

Курс углубленного изучения «Метаморфозы планет»
Эта замечательная развернутая аллегория алхимика Иоганна де Монте-Снайдера появилась в середине 17 века и привлекла большое внимание из-за сложности аллегорического материала.Исаак Ньютон, в частности, годами пытался понять и интерпретировать его, и в ряде его записных книжек эта работа обсуждается.
Она остается, пожалуй, самой загадочной и сложной из всех алхимических аллегорий, охватывающей 31 главу, и множество людей, пытавшихся составить чувство этого с годами отчаялись, утверждая, что это был варварский кусок неструктурированной чепухи.
Тем не менее, Адам Маклин показывает в этом курсе, что если его читать внимательно, то он действительно раскрывает свою основную структуру.Тогда его можно рассматривать не как бессвязную путаницу классической аллегории, а как исследование способов метаморфоза металлов в ходе алхимической работы, рассматриваемое с точки зрения алхимической философии середины 17 века. Монте-Снайдер обернул лабораторные процессы красивым и увлекательным одеянием классической аллегории.
Курс доступен только на компакт-диске.

В последующие годы я наметил схему учебных курсов которые приведут людей к глубокому столкновению с природой алхимического тексты, аллегории и символические образы.На данный момент выпущено восемь это указывает путь, который я выбрал для продолжения. Я надеюсь, что некоторые из вас чувствую достаточно энтузиазма, чтобы присоединиться ко мне в этом путешествии к ядру алхимии. Мне нужно увеличить размер небольшой группы моих студентов, поэтому, если вы Знайте кого-нибудь, кто может быть заинтересован в таких учебных курсах, пожалуйста рассказать им о моей работе.
Многие современные писатели по алхимии кажутся неспособными понять всю работу целиком. в его контексте, а вместо этого просто выберите одну или две фразы, идеи или символы а затем связать их с некоторыми из своих излюбленных теорий или систем верований, которые они приписывают.Ты обнаружу, что мои собственные объяснения и комментарии сильно отличаются от этих усилий. Впервые вы сможете увидеть, что пытались настоящие сценаристы. общаться, а не рассматривать его через какую-то современную теорию или предубеждения.
Если у вас есть какие-либо вопросы, прежде чем купить любой из этих курсов, пожалуйста, напишите Адам Маклин [email protected]
Обратите внимание, что авторские права на эти уроки принадлежат © Adam McLean, и нет часть может быть воспроизведена или распространена в любой форме (включая Интернет) без разрешения Адама Маклина.

Секреты алхимии | Институт истории науки

Лоуренс Принцип — один из выдающихся ученых-алхимиков в мире. Он получил свою первую докторскую степень по химии и вторую по истории науки. Его книга «Секреты алхимии » была выпущена сразу после завершения этого выпуска «Химическое наследие » (теперь «Дистилляции»). Мы попросили его познакомить наших читателей с его новой работой, предназначенной для всех, кто интересуется историей химии.


Алхимия полна секретов. Тем не менее, на протяжении последнего поколения ученые все больше и больше раскрывали ее удивительное содержание и значение. Это больше не считается пустой тратой времени или бессмысленным поиском. В настоящее время алхимия все больше признается фундаментальной частью наследия химии, продолжающихся попыток человека исследовать, контролировать и использовать мир природы. Алхимики разработали практические знания о материи, а также сложные теории о ее скрытой природе и преобразованиях.Их надежда открыть секрет изготовления философского камня — материала, который якобы способен превращать неблагородные металлы в золото, — была одним из мощных стимулов для их усилий. Но в то же время они внесли свой вклад в горное дело и металлургию, в фармацию и медицину, а их достижения и стремления (как и неудачи) вдохновляли художников, драматургов и поэтов. Их исследования и цели имели как коммерческий и научный аспекты, так и философский и богословский. Многие алхимики выражали (часто просто неявно) твердую уверенность в способности людей подражать и улучшать природу, и их работа включала исследование отношений людей с Богом и сотворенной вселенной.Работа историков науки продолжает раскрывать огромную сложность и разнообразие алхимии, ее важное место в истории и культуре человечества и ее связь с тем, что мы сейчас называем химией.

Большая часть этого нового понимания остается малоизвестной за пределами узкого круга академических специалистов. В более широком мире революция в наших знаниях об алхимии может считаться одним из самых больших секретов алхимии. Но тема алхимии остается вызывающей воспоминания и заманчивой для широкого круга людей; Я встречал многих, кто искренне хотел бы узнать об этом больше.К сожалению, имеющиеся в настоящее время ресурсы довольно скудны. Общедоступным общим историям алхимии на английском языке уже более 50 лет, и хотя в свое время они были превосходным ресурсом, сейчас они нуждаются в обновлении. Моя цель при написании «Секреты алхимии » состояла в том, чтобы донести результаты недавней научной работы до широкой публики. В книге рассматривается история алхимии от ее истоков в поздней античности до наших дней. Он фокусируется на нескольких репрезентативных персонажах и идеях каждой из нескольких исторических эпох алхимии на Западе — греко-египетской, арабской, латинской средневековой, раннего Нового времени и Нового времени. «Секреты алхимии» также показывает, как разочаровывающе неясный секретный язык кода и метафор, обычно используемый алхимиками, чтобы скрыть свои знания (и надежды), может быть расшифрован — иногда в виде впечатляющих подвигов химического эксперимента — и даже воспроизведен в современной лаборатории. Текст написан для всех, кто интересуется историей алхимии и ее замечательными практиками и идеями. Обширные примечания (почти треть книги) представляют собой руководство по современной научной литературе по этому вопросу для тех, кто хочет углубиться в глубокие воды предмета.

Никакое изложение алхимии не может быть исчерпывающим. Это было слишком разнообразное явление, слишком распространенное географически, социально и хронологически. Хотя мы каждый день узнаем больше об этом предмете, в наших знаниях все еще остаются большие пробелы. Следующие выдержки дают представление о трех практикующих алхимиках, которые проводили свои исследования в самые разные периоды и культуры и часто с совершенно разными целями.

Zosimos: At Alchemy’s Foundations


(отрывок из стр.14–17)

На космополитическом перекрестке греко-римского Египта сосуществовали два потока ремесленных и философских традиций. Их слияние — вероятно, в третьем веке нашей эры — породило самостоятельную дисциплину алхимию. Тесное смешение двух традиций очевидно в самых ранних содержательных текстах о хризопее [изготовлении золота], которые у нас есть. Эти сочинения исходят от греко-египетского алхимика, которого почитали бы как авторитета для всей остальной истории алхимии, и первого, о ком у нас есть какие-либо достаточно существенные или надежные исторические подробности: Зосимы из Панополиса.

Зосима был активен около 300 г. н.э. Он родился в городе Панополис в Верхнем Египте, ныне называемом Ахмим. Считается, что Зосима написал двадцать восемь книг по алхимии; увы, большая часть написанного им теперь утеряна. У нас есть только обрывки: пролог к ​​книге под названием Об аппаратах и ​​печах , несколько глав из других работ и разрозненные выдержки. Некоторые сочинения Зосимы адресованы Феосевии, женщине, которая, по-видимому, была его ученицей в вопросах алхимии, хотя была ли она реальным человеком или литературным приемом, мы никогда не узнаем наверняка.Несмотря на фрагментарность того, что сохранилось, и сложность его интерпретации, эти письмена дают нам лучшее представление о греческой алхимии. Эти ранние тексты устанавливают многие концепции и стили, которые останутся фундаментальными для большей части более поздней алхимии.

Ориентация Зосимы на центральную цель (металлическую трансмутацию), его проницательное отношение к практическим проблемам ее достижения, его поиск средств преодоления этих проблем, а также его формулировка и применение теоретических принципов ясно подчеркивают его сочинения как нечто новое.Тексты Зосимы свидетельствуют о последовательной программе исследований, опирающихся как на материальные, так и на интеллектуальные ресурсы. Он подробно описывает широкий спектр полезного оборудования — для дистилляции, сублимации, фильтрации, фиксации и т. д.

Многие из этих инструментов адаптированы из кухонной утвари или предметов, используемых в парфюмерии или других ремеслах. Зосима не изобрел все эти инструменты сам, что указывает на то, насколько развитой должна была стать практическая хризопея к началу четвертого века нашей эры.Сочинения его предшественников являются для него ключевым ресурсом, и он часто их цитирует. Одного из самых выдающихся авторитетов зовут Мария (иногда ее называют Марией Иудейской или Марией Иудейкой), и Зосима приписывает ей разработку широкого спектра аппаратов и методов. Техники Марии включают в себя метод мягкого, равномерного нагревания с использованием ванны с горячей водой, а не открытого огня. Это простое, но полезное изобретение сохранило наследие древнего алхимика Марии не только на всю оставшуюся историю алхимии, но и до наших дней.Именно ее имя по-прежнему связано с bain-marie или bagno maria французской и итальянской кухни.

Несколько частей аппарата, описанного Зосимосом, например, один называется kerotakis , предназначены для воздействия паров одного материала на другой. В самом деле, его особенно интересовало действие паров на твердые тела. Этот интерес частично основан на практических наблюдениях. Древние мастера знали, что пары, выделяемые нагретым кадмием (или каламином, цинкосодержащей землей), могут озолотить медь, превратив ее в латунь (сплав цинка и меди).Пары ртути и мышьяка отбеливают медь до серебристого цвета. Возможно, знание этих изменений цвета побудило Зосиму искать аналогичные процессы, которые привели бы к истинным превращениям. Руководящие теории, безусловно, различимы в его трудах. Сегодня распространено ошибочное мнение, что алхимики работали более или менее вслепую, спотыкаясь о смешивании того и другого в случайных поисках золота. Это представление далеко от истины; уже у Зосимы мы можем определить теоретических положений , которыми руководствовалась его практическая работа, а также практических наблюдений , которые поддерживали или модифицировали его теории.Многие теоретические основы алхимии развивались в разное время и в разных местах, и эти основы как поддерживали возможность трансмутации, так и предлагали пути ее практического осуществления.

Сквозь пропасть веков проявляется наблюдательный, деятельный, вопрошающий ум Зосимы. В одном отрывке он замечает неодинаковое воздействие паров серы на разные вещества и выражает свое удивление тем, что, хотя пар белый и отбеливает большинство веществ, когда он поглощается ртутью, которая сама по себе белая, в результате получается желтый состав.Всегда готовый критиковать своих современников, Зосима упрекает их, говоря, что «они должны прежде всего исследовать эту тайну». Он также выражает свое удивление тому, что, когда пары серы превращают ртуть в твердое тело, не только ртуть теряет свою летучесть и становится неподвижной (то есть нелетучей), но и сера становится неподвижной и остается связанной с ртутью. Наблюдение Зосимы теперь признано основным принципом химии: когда вещества реагируют друг с другом, их свойства не «усредняются», как это было бы в простой смеси, а полностью изменяются.Ясно, что Зосима был внимательным наблюдателем, глубоко размышлявшим над тем, чему он был свидетелем экспериментально.

Иоанн Рупескисский: Алхимия против антихриста


(отрывки из стр. 63–65 и 69–70)

Иоанн Рупескисский (или Жан де Рокетайлад) родился около 1310 года в Оверни, в центральной Франции; он учился в Тулузском университете, а затем стал монахом-францисканцем. При этом на него повлияли идеи ветви ордена, известной как спиритуалы, которые выступали против усиливающейся институционализации францисканского ордена по мере его роста, утверждая, что он отказался от идеалов и правил своего основателя св.Франциска Ассизского. Спиритуалы, считавшие себя истинными последователями св. Франциска, приветствовали радикальную бедность и яростно критиковали церковную иерархию и более господствующих конвентуальных францисканцев. Спиритуалы также были охвачены апокалиптическим пылом и любовью к пророчествам, веря, что Антихрист вот-вот должен появиться.

Может показаться неуместным, что человек, столь ревностно приверженный идеалу бедности, также посвятил себя поиску секрета изготовления золота.Тем не менее, в начале своей Книги Света , написанной около 1350 года, Джон ясно заявляет, почему он изучал хризопею и почему он решил написать об этом.

Я размышлял о грядущих временах, предсказанных Христом в Евангелиях, а именно о скорбях во времена Антихриста, при которых Римская Церковь будет мучиться и все ее мирские богатства будут разграблены тиранами. . . . Так ради освобождения избранного народа Божия, которому дано познать служение Божие и учительство истины, хочу без высокомерия говорить о деле великого Философского Камня.Мое намерение состоит в том, чтобы быть полезным на благо святой Римской Церкви и кратко разъяснить всю правду о Камне.

Верный своим духовно-францисканским взглядам, Иоанн говорит, что скорбь антихриста близка и что церкви потребуются все виды помощи, чтобы противостоять ей; эта помощь включает алхимию. Иоанн был не единственным францисканцем, который так думал. Та же озабоченность по поводу прихода антихриста лежит в основе большей части того, что Роджер Бэкон — тоже монах-францисканец — писал папе около шестидесяти лет назад: церкви потребуются математические, научные, технологические, медицинские и другие знания, чтобы противостоять и выжить. наступление Антихриста.Мы хорошо знакомы с использованием науки и техники для обеспечения национальной безопасности; в случае Иоанна и Роджера мы находим средневековый прецедент, который включает алхимию как средство церковной безопасности.

Джон описывает серию сублимаций ртути с купоросом и селитрой с последующими перевариванием и перегонкой. Однако, несмотря на явно четкие указания, его первый шаг не сработает в современной лаборатории, если следовать ему дословно. Сублим, «белый как снег», который, по описанию Иоанна, является, несомненно, хлоридом ртути; следовательно, исходная смесь должна была включать поваренную соль, но это вещество не упоминается в списке ингредиентов.Есть два возможных объяснения. Во-первых, селитра Иоанна могла быть весьма нечистой и содержать большое количество поваренной соли. Фактически, его книга содержит примечание в конце, в котором отмечается, что сырая селитра обычно содержит соль, и дается метод ее очистки путем фракционной кристаллизации. Вторая возможность состоит в том, что Джон намеренно упустил ключевой ингредиент, чтобы сохранить секретность. Если это так, то важно, что в конце его книги есть довольно неуместный абзац, описывающий общее значение поваренной соли, ее вездесущность, ее использование для очистки металлов и т. д., а затем говорится, что «Весь секрет в соли.Какое бы объяснение ни было правильным, историческое послание остается тем же: алхимические рецепты нужно читать с осторожностью. Те, которые кажутся неработоспособными, не должны негативно отражать способности или правдивость автора, а скорее могут указывать на «скрытый ингредиент» — либо что-то, присутствующее как неожиданная примесь, либо что-то искусно опущенное.

Может показаться неуместным, что человек, столь ревностно приверженный идеалу бедности, также посвятил себя поиску секрета изготовления золота.

Джон также написал О рассмотрении пятой сущности всех вещей . С его помощью он распространил алхимию на новую область — медицину. Во время правления Антихриста христианам нужно было не только золото, но и полное здоровье. Так, Джон рассказывает, как он искал вещество, которое могло бы предотвратить разложение и разложение и, таким образом, предохранить тело от болезней и преждевременного старения. Он нашел такое вещество в винном дистилляте, который он называл «горящей водой» или «водой жизни», и в том, что мы называем алкоголем.Латинский алхимический термин для этой восхитительной жидкости — aqua vitae — сохранился в названиях нескольких ликеров: итальянского acquavite , французского eau-de-vie и скандинавского akvavit .

Джон считает эту «горящую воду» «пятой сущностью» вина, ее quinta essentia на латыни. ( Квинтэссенция — это слово, которое до сих пор используется для выражения тончайшей, чистейшей и наиболее концентрированной сущности вещи.) Джон заимствовал это слово из аристотелевской натурфилософии, где оно представляет собой субстанцию, отличную от четырех элементов (огонь, воздух, вода и земля), а именно нетленный и вечный материал, из которого сделано все, что находится за пределами Луны, например, звезды и планеты.Подразумевается, что эта земная квинтэссенция вина так же не поддается гниению. Хотя это может показаться диковинным, Джон почти наверняка основывал свою веру на эмпирических данных — он отмечает, что мясо, оставленное на открытом воздухе, быстро начинает гнить, но при погружении в спирт оно сохраняется неопределенное время. Возможно, он также заметил, что в то время как вино быстро превращается в уксус, дистиллированный спирт остается неизменным. Именно эту стабильность и консервирующую силу Джон пытается использовать в медицине.

Сиприен Теодор Тифферо, алхимик XIX века


(отрывок из стр. 93–94)

Некоторые практики 19-го века выбрали новые методологические направления. Они продолжали заниматься металлической трансмутацией, но новыми способами, которые часто основывались на современных научных открытиях. В середине 1850-х годов, например, химик и фотограф Сиприен Теодор Тифферо (1819–после 1898) представил в Академию наук в Париже серию статей, в которых описывал, как, находясь в Мексике, ему удалось превратить серебро в золото с помощью обычные реагенты.Он утверждал, что металлы на самом деле являются соединениями водорода, азота и кислорода и, следовательно, взаимозаменяемы при изменении относительных пропорций этих компонентов. Эта идея, конечно, аналогична древней ртутно-серной теории состава металлов, но она также отражает химические дебаты того времени. Недавние открытия заставили многих химиков середины 19 века серьезно пересмотреть возможную составную природу металлов. Уважаемые химики, которые поддерживали сложную природу металлов, открыто предполагали, что алхимическая мечта о превращении металлов может вскоре осуществиться.Таким образом, несмотря на их отчуждение в 18 веке, алхимия и химия действительно — в некоторые периоды — восстанавливали интеллектуальный контакт. Один журналист выразил это поразительное сближение середины XIX века, написав в 1854 году, что «после стольких презрений к ней в наши дни химия движется к соединению с алхимией».

Примеры продолжения трансмутационной алхимии после ее «упадка» в 18 веке, вероятно, составляют лишь видимую верхушку айсберга.

В таких условиях Академия наук была более открыта для заявлений о металлической трансмутации, чем это было бы раньше.Он не только пригласил Тифферо на свое собрание, чтобы представить свои результаты, но и организовал официальный комитет для рассмотрения его утверждений. К несчастью для Тифферо, ни он, ни другие не смогли повторить его результаты в Париже. Он вернулся к тихой частной жизни в качестве фотографа. Однако в 1889 году он снова вышел из безвестности и начал читать публичные лекции о своих открытиях, на которых он продемонстрировал золото, добытое им в Мексике. Популярная пресса пестрела восторженными колонками об этом «алхимике девятнадцатого века.В 1891 году, опираясь на недавние работы в области биологии и микроскопии, Тифферо предположил, что трансмутации, которые он наблюдал в Мексике, были вызваны действием микробов. Он объяснил неудачу своих процессов в Париже отсутствием необходимых переносимых по воздуху микроорганизмов, которые присутствовали в Мексике (возле месторождений драгоценных металлов, где они обычно существовали).

По другую сторону Атлантики в 1890-х годах предприимчивый химик и горный инженер по имени Стивен Эмменс предложил Министерству финансов Соединенных Штатов метод превращения серебра в золото.Были проведены независимые испытания его метода (который включал чеканку мексиканского серебра) как в Соединенных Штатах, так и в Англии, но результаты не были обнадеживающими.

Эти примеры продолжения трансмутационной алхимии после ее «упадка» в 18-м веке, вероятно, составляют лишь видимую верхушку айсберга. Архивные рукописи свидетельствуют о многих других экспериментаторах, и, несомненно, гораздо большее их число не оставило следов своей деятельности. При написании своей истории алхимии в 1854 году Луи Фигье добавил целую главу о многообещающих практиках середины XIX века.Он отметил, что многие из них работают во Франции, особенно в Париже, подробно описал их идеи и посетил их лаборатории. Сегодня остается много очень серьезных (и несколько не очень) исследователей, занимающихся производством золота.

Алхимия | Гарри Поттер вики

Используя философский камень, Фламель добился превращения металлов в чистое золото

» Наиболее известными целями алхимиков были превращение обычных металлов в золото или серебро (менее известна растительная алхимия, или «спагирика»), а также создание «панацеи», лекарства, которое якобы излечивало бы всех болезней и продлить жизнь на неопределенный срок, и открытие универсального растворителя.Хотя это были не единственные применения науки, они были наиболее задокументированы и хорошо известны. Начиная со Средневековья, европейские алхимики приложили много усилий для поиска философского камня, легендарного вещества, которое считалось важным ингредиентом для одной или обеих этих целей. »
— Libatius Borage, Продвинутое зельеварение [src]

Алхимия — отрасль магии и древняя наука, занимающаяся изучением состава, структуры и магических свойств четырех основных элементов, а также превращением веществ; Таким образом, он был тесно связан с приготовлением зелий, химией и магией трансформации. [1]

Алхимия также касалась философии; одна интерпретация алхимической литературы, в которой, как известно, преобладали мистические и метафизические спекуляции, заключалась в том, что изучение алхимии было символом духовного путешествия, ведущего алхимика от невежества (неблагородный металл) к просветлению (золото).

В то время как магглы по большей части отвергали ее как устаревшего предшественника современной химии, все еще были волшебники, активно изучавшие и применявшие ее в двадцатом веке и считавшие ее одной из самых сложных магий, известных волшебному роду. [2] [3] Менее известной отраслью изучения алхимии была спагирика, или «растительная алхимия». [1]

Алхимия была факультативным предметом, который предлагался в Школе Чародейства и Волшебства Хогвартс только при наличии достаточного спроса. Этому обучали только шестых и седьмых классов. [4] Класс зелий также мог включать алхимические или почти алхимические процессы в N.E.W.T. уровень. [5] [6]

Также существовала немагическая версия этого исследования, называемая маггловской алхимией. [6]

История

» Алхимики пользовались авторитетом и поддержкой на протяжении столетий, но не из-за их достижения этих целей и не из-за мистических и философских спекуляций, которые преобладают в их литературе. Скорее, это было связано с их мирским вкладом в химическую промышленность того времени. »
— Libatius Borage, Продвинутое зельеварение [src]

Дзоу Йен

Алхимия была областью изучения с древних времен.Со временем отсутствие общеупотребительных слов для химических понятий и процессов, а также необходимость соблюдения секретности (вероятно, во избежание преследований магглов) привели алхимиков к заимствованию терминов и символов библейской и языческой мифологии, астрологии, каббалы и др. эзотерические поля. Это ознаменовало прогресс в алхимических исследованиях, поскольку позволило обменяться идеями между алхимиками. Однако это также привело к тому, что простейший химический рецепт стал читаться как заумное магическое заклинание, [1] , вероятно, сбивая с толку изучение и распространение алхимии как науки.

Дзоу Йен, широко известный как один из отцов китайской научной мысли, был алхимиком в четвертом веке до нашей эры, в последние годы правления династии Чжоу. [7]

Самыми известными целями алхимиков были превращение обычных металлов в золото (явление, называемое Chrysopoeia [6] ) или серебро, создание Панацеи, лекарства, которое излечивало бы все болезни и продление жизни на неопределенный срок и открытие универсального растворителя. [1] По крайней мере, две из трех основных алхимических целей были достигнуты знаменитым французским алхимиком Николя Фламелем где-то в XIV веке или позже, когда он создал Философский камень и, соответственно, Эликсир жизни. [8] Используя Эликсир, Николя и его жена Перенель Фламель прожили более 600 лет до 1990-х годов. Камень также мог выполнять Хризопою, хотя неизвестно, использовал ли его Фламель для этой цели.

После того, как Лорду Волан-де-Морту почти удалось украсть камень для своих темных целей в 1991–1992 учебном году, Фламель и его старый друг и коллега Альбус Дамблдор решили, что будет лучше уничтожить камень, чтобы предотвратить его неправильное использование.После шести столетий жизни Фламели были более чем готовы принять смерть и мирно скончались после того, как привели свои дела в порядок, когда их текущий запас эликсира закончился. [9]

Африканские волшебники всегда были особенно искусны в алхимии и астрономии. Некоторые ученые, такие как Кеннилворти Уисп, считали, что квиддич был завезен в Африку европейскими ведьмами и волшебниками, путешествующими туда в поисках алхимической и астрономической информации. [10]

Парацельс

Парацельс, помимо своего важного вклада в область медицины, также был тайным алхимиком в шестнадцатом веке. [11] [12]

Согласно алхимическому труду, первоначальный перевод которого с латыни датируется 1557 годом, составными частями совершенного лекарства были уксус, соль, моча, нашатырный спирт и особый Sulphur Vive. [13] [14]

Наибольший престиж алхимиков проистекал не из их фирменных мистических и метафизических спекуляций, а из их более приземленного вклада в различные химические отрасли, такие как испытание и очистка руды, обработка металлов, производство чернил, красителей и косметики, производство керамики и стекла, приготовление экстрактов и ликеров и изобретение пороха.Приготовление Aqua Vita также было популярным «экспериментом» среди европейских алхимиков. [1]

Книга по истории алхимии в средневековой Европе

Учебная программа по зельеварению на шестом курсе Школы чародейства и волшебства Хогвартс охватывала алхимию, и, таким образом, курс Либатиуса Бораджа «Продвинутое зельеварение» включал краткий исторический и научный обзор алхимии. . [1] По словам профессора Горация Слагхорна, приготовление противоядия для смешанного яда в соответствии с Третьим законом Голпалотта представляет собой почти алхимический процесс. [5]

В Египте существовал Центр алхимических исследований. Возможно, это был самый большой центр в мире, хотя это неясно. [15]

Во время своего кругосветного путешествия Эльфиас Дож наблюдал за экспериментами египетских алхимиков. [16]

В течение 1990–1991 учебного года в Хогвартсе профессор Катберт Биннс преподавал своим семикурсникам истории магии историю алхимии в средневековой Европе. [17]

Комната алхимии (англ. Alchemy Room) — помещение в Больнице Святого Мунго для магических болезней и травм, которое использовалось местными целителями для магического изучения веществ, помогающих синтезировать лекарства, наряду с общим приготовлением целебных зелий для больница. [18]

Известные алхимики

См. также

За кулисами

  • Имена Рубеуса Хагрида и Альбуса Дамблдора были выбраны на основе алхимии, поскольку они означают «красный» и «белый» соответственно, причем «красный» и «белый» являются важными мистическими элементами процесса. [22]

Внешний вид

Примечания и ссылки

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1.4 1.5 1.6 Гарри Поттер и Принц-полукровка (фильм) — Смотрите это изображение
  2. 2.0 2.1 Гарри Поттер и философский камень , глава 6 ( Путешествие с платформы девять и три четверти )
  3. ↑ Из «Очень ранней страницы философского камня».
  4. Pottermore информация о предметах Хогвартса (транскрипция доступна здесь)
  5. 5.0 5.1 5.2 Гарри Поттер и Принц-полукровка , Глава 18 ( Сюрпризы ко дню рождения )
  6. 6.0 6.1 6.2 Гарри Поттер: Тайна Хогвартса , Год 7, Глава 5 ( Министерство Магии ) — Задание «Алхимик-изгой»
  7. 7.0 7.1 Гарри Поттер и узник Азкабана (видеоигра) (Упоминается на карточке известного волшебника)
  8. 8.0 8.1 Гарри Поттер и философский камень , глава 13 ( Николя Фламель )
  9. Гарри Поттер и философский камень , Глава 17 ( Двуликий человек )
  10. Квиддич сквозь века , Глава 8 ( Распространение квиддича по всему миру )
  11. 11.0 11.1 Гарри Поттер и философский камень (видеоигра) (появляется на карточке известного волшебника)
  12. 12.0 12.1 Гарри Поттер и Тайная комната (видеоигра) (появляется на карточке известного волшебника)
  13. Гарри Поттер и философский камень (фильм) — Глава 24 ( Норберт )
  14. Гарри Поттер и философский камень (фильм) — Смотрите это изображение.
  15. ↑ Седьмой вопрос третьего W.O.M.B.A.T. на официальном сайте Джоан Роулинг
  16. Гарри Поттер и Дары Смерти , Глава 2 ( Памяти )
  17. Harry Potter: Hogwarts Mystery , Year 7, Chapter 10 ( The Wampus Cat’s Out of the Bag ) — Урок истории магии «Алхимия в средневековой Европе»
  18. Harry Potter: Hogwarts Mystery , Year 7, Chapter 19 ( Больница Святого Мунго для магических болезней и травм )
  19. ↑ «Очень ранняя страница Философского камня» в словаре Гарри Поттера.
  20. Harry Potter: Hogwarts Mystery , Year 2, Достижение «Приют Шармбатона»
  21. ↑ Автор J.К. Роулинг: «Драко Малфой» по адресу Wizarding World .
  22. ↑ Письмо Дж. К. Роулинг: «Цвета» в Wizarding World

Духовные принципы и лабораторная работа: чудесная история алхимии

Сегодня слово «алхимия» вызывает в памяти оккультные занятия, проводимые в подземных лабораториях, или приравнивается к поиску философского камня: предмета, способного превращать металлы в золото и даровать своему владельцу вечную жизнь. Но превращение металлов в золото, известное как chrysopoeia , было лишь одним из многих экспериментов, предпринятых алхимиками.Хотя это ни в коем случае не была однородной дисциплиной, алхимия была областью знаний, широко занимавшейся преобразованием веществ, поиском универсального лекарства от всех болезней и поиском духовных принципов, лежащих в основе естественного порядка. Поскольку ее занятия сильно отличались от того, что мы сегодня понимаем под «научным», историография научной революции в значительной степени исключила алхимию, отвергнув ее как псевдонауку, зараженную эзотерическими верованиями.Действительно, в первой половине 21 -го века изучение алхимии считалось регрессивным занятием, которым историки науки никогда не должны были заниматься. Тем не менее, недавние ученые попытались переоценить место алхимии в истории науки, переоценив ее как фундаментальный вклад в научную революцию. В этой статье я проведу вас через чудесный мир алхимии, обсуждая, как систематические эксперименты, характерные для современной науки, когда-то сосуществовали с духовными исследованиями практиков.

Символический алхимический рисунок и текст. Через библиотеку Wellcome, Лондон.

Как утверждал историк Аллен Дебус, споры между философами-химиками, галенистами, аристотелианцами и механистами в 16 и 17 веках ознаменовали важные события научной революции и подъема современной науки: они заложили основу для химическая революция 18 го века.[1] Работа философов-химиков была вдохновлена ​​Парацельсом (1493–1541), писателем-медиком, который, несмотря на то, что он многим обязан аристотелевскому и галеновскому пониманию тела, отверг гуморальную теорию и заменил гумор тремя основными элементами: солью, серой и Меркурий.Весь космос можно свести к этим фундаментальным принципам. Поскольку алхимия, медицина и химия изучали природные элементы и их взаимодействия, философы-химики утверждали, что понимание мира природы должно было быть реформировано этими тремя дисциплинами. Естественные исследования этих практиков Парацельса имели ярко выраженный религиозный и духовный оттенок, а знания об истоках творения искали как в Священном Писании, так и в Природе. Таким образом, согласно Дебюсу, ища божественные принципы в естественном порядке, парацельсийцы отдавали предпочтение наблюдениям и лабораторной работе вместо математической/логической эпистемологии аристотеликов и галенистов, получивших университетское образование, что сделало прямое экспериментирование определяющей характеристикой алхимии.

Парацельсианцы также не соглашались с аристотелианцами и галенистами по поводу четырех аристотелевских элементов, утверждая, что Бытие 1 не содержит упоминания об огне. Опровергнув эти фундаментальные аристотелевские элементы, парацельсианцы отвергли всю гуморальную теорию, потому что галеновские юмор, темперамент и цвет лица были слишком тесно связаны с аристотелевскими водой, воздухом, огнем и землей. Идее гуморального дисбаланса парацельсианцы противопоставили теорию о том, что вещества, вызывающие болезни, попадают в организм через воздух или пищу и что лекарства от недомоганий и болезней должны быть собраны химическим путем.

Изображение из рукописи Philosophia hermetica, приписываемой Федерико Гуальди, ок. 1790. Через цифровые коллекции Бейнеке, библиотека Йельского университета.

Отказ от аристотелевской и галеновой моделей привел к широкомасштабным дебатам. В Париже, процветающем научном центре эпохи Возрождения, вопрос об использовании алхимии в медицине поставил под сомнение ценность, полезность и эпистемологические возможности алхимии в целом. На самом деле, как упоминалось выше, алхимия не была связана исключительно с тем, как элементы реагируют друг на друга: она включала в себя свод неоплатонических и герметических знаний, делала заявления об интерпретации космоса и использовала алхимические реакции в качестве аллегорий. для преобразования человеческого духа из состояния невежества в состояние просветления.В частности, парацельсианцы считали, что между микрокосмом (человеком) и макрокосмом (миром природы) существуют аналогии и взаимодействия. Это контрастировало с работами таких математиков, как Кеплер и Мерсенн, которые подчеркивали необходимость принятия математики в качестве основы для познания мира природы и лишения алхимии религиозных, духовных и философских аспектов. И Кеплер, и Мерсенн вступили в спор с алхимиком Робертом Фладдом, автором Utriusque Cosmi (1617).

Дебус хочет предположить, что, хотя в работах Фладда и других алхимиков мало что можно было бы признать основой современной науки, алхимия вызвала споры важных фигур научной революции по вопросам наблюдения, экспериментирования. , и роль, которую математика должна была играть в изучении мира природы. Алхимические исследования также заложили основу для последующих открытий: переход от дистилляции к осадкам и остаткам в алхимических медицинских исследованиях привел к пониманию химических реакций, а использование химических соединений в качестве лекарств ознаменовало введение химии в медицину.Более того, анализ курортных вод, направленный на выявление их полезных свойств, привел к разработкам, которые позже были реализованы в работах Бойля. И, наконец, согласно Дебусу, алхимия внесла значительный вклад в научную революцию, решив проблему образовательной реформы. Несмотря на настойчивость практикующих алхимиков, химический подход к миру природы никогда не заменял традиционные учебные программы. Тем не менее, к 1700 году самые престижные медицинские факультеты преподавали как галеновую, так и химическую медицину, и использование алхимических соединений в медицине получило широкое распространение.

Фон дер Универсал Настойка. Авторская голография MS. Проиллюстрировано 50 большими рисунками, выполненными акварелью или акварелью, одним разворотом и шестью полностраничными, изображающими печи и алхимические приборы, фляги и т. д. Произведено в Байройте, 1677 г. Через библиотеку Wellcome.

Как и Дебус, историк науки У. Р. Ньюман в своей книге «Атомы и алхимия: химия и экспериментальные истоки научной революции» утверждает, что алхимия сыграла важную роль в развитии современной науки.Хотя Ньюмен, зная о критике по этому вопросу, осторожно подходит к определению «научной революции», он утверждает, что разрыв, созданный алхимией между теорией материи до 17 -го -го века и после 17 -го -го века, неоспорим. [2] Такой разрыв произошел благодаря работе алхимиков, которые разработали эксперименты, демонстрирующие, что элементы, смешанные вместе, могут быть восстановлены, тем самым бросив прежнее понятие «идеальной смеси». Алхимические усилия в конечном итоге ознаменовали сдвиг в сторону корпускулярного понимания материи, что стало определяющей чертой современного подхода к миру природы.

До 17 века атомистические взгляды на материю были весьма непопулярны. Материальное изменение объяснялось не агрегацией и дезагрегацией частиц, а наложением нематериальных форм. Считалось, что химические смеси являются результатом процесса, который нельзя было обратить вспять, поскольку нематериальные формы, ответственные за качества вещества, будут полностью заменены другими формами в смеси, и поэтому исходные вещества не могут быть восстановлены.Несмотря на то, что было сказано в предыдущем разделе, аристотелизм и алхимия не совсем противоречили друг другу. В 16 и 17 веках корпускулярное описание материи, найденное в Метеорологии Аристотеля , слилось с алхимическими подходами, поскольку парацельсийское понимание материи описывало взаимодействия между веществами, которые, как считалось, состояли из мелких частиц.

Согласно Ньюману, синтез аристотелизма, корпускулярной теории и алхимии был закреплен работой врача и алхимика Даниэля Сеннерта (1572-1637), который сильно изменил историю теории материи.В его Institutiones medicinae (1611) подход Сеннерта к химии был заметно основан на атомизме; он сослался на микроскопические части, взаимодействующие во время алхимических реакций. В своем труде De chymicorum (1619) Сеннерт намеревался доказать существование атомов и возможность восстановления элементов до их исходного состояния, экспериментально продемонстрировав, что в смесях металлов, расплавленных вместе (золота и серебра в данном конкретном случае), исходные металлы можно было отделить друг от друга действием «aqua fortis».Этот процесс превратил металлы в «известняк», состоящий из «кучи бесчисленных атомов», из которого снова можно было получить золото и серебро путем сплавления. Ньюман подчеркивает важность этой работы, указывая на то, что интерпретация эксперимента Сеннертом согласовывалась с атомистическими представлениями: частицы, составляющие золото и серебро, действительно оказались неделимыми ( атомов ), поскольку они сопротивлялись химической реакции. Кроме того, частицы, полученные в результате осаждения, были чрезвычайно малы, а неделимость и малый размер были бы определяющей чертой атомов или частиц.

Разное Алхимика XXIV. Через библиотеку Wellcome, Лондон.

Согласно Ньюману, эти достижения в теории материи имели решающее значение: понимание материи как состоящей из частиц, а не «единого изменчивого континуума», было необходимо для открытий Ньютона в оптике и физике, а также послужило основой для механической теории Бойля. философии, которая сыграла центральную роль в научной революции.

К настоящему времени вы уже начали понимать, что алхимия могла внести важный вклад в научную революцию, продвигая экспериментализм, механицизм и дистанцирование от аристотелевского понимания материи, все определяющие черты научной революции и того, что мы думаем. как современная наука.Тем не менее важно помнить, что алхимия была встроена в ту разнородную совокупность знаний, от которой исследование мира природы якобы дистанцировалось с научной революцией. Эти занятия включали в себя попытку открыть основные духовные принципы мира природы, а также поиски эликсиров бессмертия или средства от всех болезней. Это говорит нам о том, что если аспекты того, что мы сейчас называем научной практикой, определенно присутствовали в работе алхимиков, они часто были переплетены с духовными целями, для которых они использовались.[3] Более того, существовала преемственность между алхимией и традиционными верованиями. Чтобы упомянуть пример, экспериментальный аспект работы алхимика Генриха Кнурата (1560-1605), автора Amphitheatrum Sapientiae, , все еще интегрирован в магию и древнее знание, характеризующееся его христианской коннотацией.

Гравюра из книги: Тихо Браге (1598 г.), Astronomiae instauratae mechanica, Wandsbeck. Через Викисклад.

Наконец, важно отметить, что, хотя сдвиг в теории материи рассматривается Ньюманом как фундаментальный сдвиг в основе научной революции, существование корпускул было лишь предположением, поскольку средства еще не были изобретены. для экспериментальной проверки утверждения.Сам Бойль полностью осознавал это, и его механическая философия представляет напряжение, которое характеризует алхимическое стремление: с одной стороны, желание проникнуть в истинную природу, основные духовные принципы мира, а с другой — сосредоточенность на наблюдении. и эксперименты (ограничения которых признавал Бойль). Этот отказ от ответственности никоим образом не оспаривает важности оценки алхимии также как экспериментального предприятия. Скорее, это подчеркивает большую сложность эпистемологического фона, в который была встроена алхимия.

Экспериментальные и духовные поиски не противоречили алхимии. Хотя дисциплина постепенно лишалась своих герметических и философских элементов, породив то, что мы теперь знаем как химию, метафоры трансформации, используемые практикующими, все еще с нами. Они были заново открыты в девятнадцатом веке Юнгом, который увидел в эпистемологическом процессе алхимиков аллегорию психологического развития человека. Если вам интересно узнать об увлекательной вселенной алхимических аллегорий, я настоятельно рекомендую взглянуть на замечательные изображения, собранные Public Domain Review.

 

[1] Дебус, А.Г. «Химики, врачи и изменение взглядов на научную революцию». Исида , 89, нет. 1 (1998), стр. 66–81.

[2] Ньюман, В. Р. Атомы и алхимия: химия и экспериментальные истоки научной революции (Чикаго; Лондон: University of Chicago Press, 2006).

[3] Доктор Софи Варинг. Лекция, прочитанная в Музее истории науки Оксфордского университета, Оксфорд, Великобритания, 28 апреля 2016 г.

исследователей искусственного интеллекта утверждают, что машинное обучение — это алхимия | Наука

Али Рахими, исследователь искусственного интеллекта (ИИ) в Google в Сан-Франциско, Калифорния, в декабре прошлого года нанес удар по своей области — и получил за это 40-секундные аплодисменты.Выступая на конференции по искусственному интеллекту, Рахими заявил, что алгоритмы машинного обучения, в которых компьютеры учатся методом проб и ошибок, стали формой «алхимии». Исследователи, по его словам, не знают, почему одни алгоритмы работают, а другие нет, и у них нет строгих критериев для выбора одной архитектуры ИИ над другой. Теперь, в документе, представленном 30 апреля на Международной конференции по репрезентациям обучения в Ванкувере, Канада, Рахими и его сотрудники документируют примеры того, что они считают проблемой алхимии, и предлагают рецепты для укрепления строгости ИИ.

«В поле царит агония, — говорит Рахими. «Многие из нас чувствуют, что мы работаем на инопланетной технологии».

Эта проблема отличается от проблемы воспроизводимости ИИ, когда исследователи не могут воспроизвести результаты друг друга из-за непоследовательных методов экспериментов и публикаций. Это также отличается от проблемы «черного ящика» или «интерпретируемости» в машинном обучении: сложностью объяснения того, как конкретный ИИ пришел к своим выводам. Как говорит Рахими: «Я пытаюсь провести различие между системой машинного обучения, которая является черным ящиком, и целой областью, которая стала черным ящиком.

Без глубокого понимания основных инструментов, необходимых для создания и обучения новых алгоритмов, говорит он, исследователи, создающие ИИ, прибегают к слухам, подобно средневековым алхимикам. — добавляет Франсуа Шолле, специалист по информатике из Google в Маунтин-Вью, Калифорния. Например, по его словам, они применяют излюбленные методы для настройки «скорости обучения» своих ИИ — насколько алгоритм корректируется после каждой ошибки — не понимая, почему лучше других.В других случаях исследователи ИИ, обучающие свои алгоритмы, просто спотыкаются в темноте. Например, они реализуют так называемый «стохастический градиентный спуск», чтобы оптимизировать параметры алгоритма для минимально возможной частоты отказов. Тем не менее, несмотря на тысячи научных работ по этому вопросу и бесчисленное количество способов применения метода, процесс по-прежнему основан на пробах и ошибках.

В документе Рахими подчеркивается напрасная трата усилий и неоптимальная производительность, которые могут возникнуть. Например, в нем отмечается, что, когда другие исследователи убрали большую часть сложности из современного алгоритма языкового перевода, он на самом деле переводил с английского на немецкий или французский лучше и эффективнее, показывая, что его создатели не полностью поняли для чего эти дополнительные части были хороши.И наоборот, иногда навороты, добавленные к алгоритму, являются единственной хорошей частью, говорит Ференц Хузар, исследователь машинного обучения в Twitter в Лондоне. В некоторых случаях, по его словам, ядро ​​алгоритма технически ошибочно, а это означает, что его хорошие результаты «полностью объясняются другими приемами, примененными сверху».

Рахими предлагает несколько советов по изучению того, какие алгоритмы работают лучше всего и когда. Для начала, по его словам, исследователи должны провести «исследования абляции», подобные тем, которые проводятся с алгоритмом перевода: удаление частей алгоритма по одной за раз, чтобы увидеть функцию каждого компонента.Он призывает к «анализу нарезки», при котором производительность алгоритма подробно анализируется, чтобы увидеть, как улучшение в некоторых областях может иметь стоимость в другом месте. И он говорит, что исследователи должны тестировать свои алгоритмы во многих различных условиях и настройках и должны сообщать о производительности для всех из них.

Бен Рехт, ученый-компьютерщик из Калифорнийского университета в Беркли и соавтор основного доклада Рахими об алхимии, говорит, что ИИ нужно заимствовать из физики, где исследователи часто сводят проблему к более мелкой «игрушечной задачке».«Физики великолепно разрабатывают простые эксперименты для поиска объяснений явлений», — говорит он. Некоторые исследователи ИИ уже используют этот подход, тестируя алгоритмы распознавания изображений на небольших черно-белых рукописных символах, прежде чем приступать к большим цветным фотографиям, чтобы лучше понимать внутреннюю механику алгоритмов.

Чаба Сепешвари, компьютерный специалист из DeepMind в Лондоне, говорит, что этой области также необходимо уменьшить акцент на конкурентном тестировании.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.